последнего самурайского восстания в Сацуме, а затем отправлен военным атташе во Францию, где осваивал европейскую военную стратегию и тактику. В нынешнем своем качестве успел отличиться в битве на реке Ялу. Серьёзный дядька.

В бинокль наблюдается какое-то движение в окопах императорских гвардейцев. К сожалению, подробностей не разобрать. Эх, сейчас бы «птичку» с тепловизором… Да где ж её взять!

Рядом со мной Кошелев со Скоропадским. Тоже пытаются понять, что происходит у противника. И точно так же напряжённо щурятся без результата. Хоть на картах гадай!

– Господин ротмистр, по вашему приказанию прибыл, – козыряет подоспевший Цирус, за плечами которого переминаются с ноги на ногу братья Лукашины.

Объясняю заму свою задумку – визуальная разведка вблизи расположения передовых линий противника, возможно, удастся захватить «языка».

Услышав, что я сам собираюсь возглавить разведгруппу, поручик округляет глаза.

– Николай Михалыч, а как же?.. А командовать эскадроном?

«Радую» его известием:

– Вы мой зам. На время моего отсутствия – руководство в ваших руках. Готовьтесь к атаке, она может случиться в любой момент.

– Вечереет. Полагаю, до утра противник не осмелится атаковать.

– Не стоит недооценивать врага. Тем более против нас императорская гвардия. Надеюсь, наша вылазка прояснит ситуацию.

Цирус мнется.

– Господин ротмистр, а если от Куропаткина снова поступит приказ отходить на прежние позиции?..

Хм… Не хотелось бы подставлять Цируса.

– Я ваш непосредственный командир, поэтому выполняйте мои приказы и ссылайтесь на меня… А вообще, надеюсь, приказ от наместника поступит раньше, – стараюсь придать своему голосу уверенность, которой на самом деле нет. Дай бог, пронесёт.

Отдаю последние распоряжения:

– Стрелкам иметь тройной боезапас под рукой. Пулемётным расчётам так же. И пусть следят, чтобы вода у «максимок» не кончалась. Впрочем, Жалдырин с Будённым свое дело знают крепко.

Поручик тянет руку откозырять.

– Фёдор Фёдорыч, я не закончил. Что с гранатами?

– Запас ручных доставили из полковых мастерских, а вот с зарядами для гранатомётов – увы.

Н-да… не поспевают наши скромные производственные мощности за безмерными аппетитами войны.

– Хорошо, я вас понял… Ступайте, поручик.

Цирус, наконец, козыряет и уходит выполнять распоряжения.

– Не перестаю удивляться вам, Николай Михалыч, – Скоропадский дружески пожимает мне руку, – Всё сами норовите. Не доверяете подчинённым?

– Доверяю. Хочешь сделать хорошо – делай сам.

– Цицерон или Цезарь?

– Да кто ж эих латинян разберёт? Может, и Марк Аврелий[3].

– Надо будет запомнить. Хорошо сказано!

– Ну что, братцы, – обращаюсь к братьям-казакам, – пошалим, как прежде?

Оборотень и характерник усмехаются в усы.

– Отчего ж не пошалить!

– Только поосторожнее, чтоб, значит, без шороха! – предупреждаю я.

Накидываем поверх формы наши накидки-лохматки. Проверяем оружие, чтобы было готово и не звякало, не брякало.

Смеркается. День был долгим, тяжелым и кровавым, и он ещё не закончился.

Осторожно перекатываемся через бруствер и, извиваясь ужами, ползём по-пластунски в сторону позиций противника – бывшей второй линии японских окопов, ставших первой.

Местность неровная – взгорье. Высоты, прикрывающие Ляоян, тянутся к югу Ляодунского полуострова. Складок рельефа, где можно укрыться от вражеских взглядов, хватает. К тому же многочисленные воронки, оставшиеся после артиллерийских дуэлей обеих противостоящих в битве сторон…

Влажная поначалу земля по мере приближения к вражеским позициям все больше начинает походить на болото. Эдак скоро зачавкает! Спасибо Горощене за ливень, остудивший желание японцев немедленно контратаковать занятые нами их окопы.

Подозрительный шорох в очередной воронке. Еле слышный, на самой грани слуха.

Делаю знак своим спутникам остановиться и замереть.

Почти не дышим…

В воронке явно кто-то есть. Амулет под гимнастёркой тихо покалывает кожу на груди. Только демонов нам и не хватало!

Снова знак казакам. Почти синхронно достаём из ножен: Лукашины – кинжалы, а я – трофейный вакидзаси.

Прислушиваюсь ещё раз – в воронке точно кто-то есть, да и амулет не врет.

Киваю братьям – пора! – и одновременно все трое мы перемахиваем через край воронки и валимся на трех японцев: двух вполне себе человекообразных и одного тэнгу (вот на кого, оказывается, среагировал мой амулет).

Слава богу, нас не ждали. Братья Лукашины без особых усилий справляются со своими противниками. Один захлебывается кровью из перерезанного горла. Второй оседает безвольным мешком после удара оборотня в висок.

А вот мне с тэнгу приходится повозиться. Крылатый демон успевает перехватить мою руку с клинком. Выворачивает её ловким болевым приёмом, так что пальцы мои моментально немеют и едва не разжимаются. Только чудом удаётся удержать вакидзаси, хотя боль чудовищная.

Тэнгу пытается взлететь, хлопая своими крыльями, но я крепко вцепляюсь в его мундир левой рукой. Ему почти удается оторвать меня от земли, когда он решает одним ударом избавиться от меня.

Клюв демона устремляется мне точно в глаз, и тут характерник хватает его за сапог и резко дергает вниз. Чудовище валится на землю. Удар Тимофея ему в голову в основание шеи лишает демона сознания.

– Пакуем их, и назад, – шёпотом, сдавленным от боли в повреждённой руке приказываю я.

Правая рука, пострадавшая от приема тэнгу, опухает на глазах. Пальцев я не чувствую, а предплечье от запястья и до локтя словно горит огнем. На несколько мгновений я просто отключаюсь, провалившись в чёрное забытьё.

– Вашбродь… Вашбродь… – шепот Тимофея пробивается ко мне, как сквозь вату.

Я с трудом открываю глаза – пальцы характерника обхватили моё пострадавшее запястье, что-то повернули, дернули. Раздается хруст… И меня вырубает обратно в чёрное ничто-нигде-никогда.

Меня трясут, тормошат, шепчут в ухо: «Вашбродь, очнитесь…»

Но кто бы знал, как неохота выплывать из темноты бессознания в темноту окружающего мира…

Разлепляю веки.

Казак поддерживает мою голову шершавой ладонью под затылком. Прислушиваюсь к ощущениям в руке. Она все ещё ноет, но пальцы уже слушаются.

– Порядок, вашбродь, я вывих вправил, – шепчет Тимофей. – Перелома нет, считай, к утру как новенькая будет.

– Спасибо!

– Дело житейское! Уходить надо. Япошки чевой-то зашевелились у себя в окопах.

Уходить так уходить. Я не прочь.

Ползем назад с двумя «языками» на плечах. Тащат их Тимофей с Иваном, а я – так, налегке, правая рука всё ещё слушается меня с трудом.

Вломили казачки им крепко, пленники пока так и не пришли в себя. А вот японцы нас, походу, срисовали. До наших окопов считаные метры, а со стороны противника – густая ружейная трескотня, свист пуль вокруг.

Валимся через бруствер в наши окопы. Прямо в руки бойцов. Прижимаю к себе травмированную руку – зацепил при спуске в окоп, и тут же отозвалось глухой, сильной болью.

– Николя!.. Николай Михалыч, вы ранены?! – пальцы Сони обхватывают мои плечи, глаза девушки с тревогой смотрят прямо в глаза.

– Пустяки, Сонечка, на нас ни царапины.