закрылись угольные шахты. Мама продала большой особняк и переехала туда, где мы живем сейчас, – в крошечный домик: моя комната и старая комната Грега наверху, а мамина внизу, рядом с кухней. У нас осталось еще одно владение: склеп, который Гроувы построили еще в 1920-х годах, когда были богатые. Мама однажды сказала: «Я родилась в особняке, а когда умру, поселюсь в особняке навечно». Она имела в виду тот, что на кладбище: он вдвое больше нашего сарая на заднем дворе и сделан из камня.

Я ходил в склеп вместе с мамой. Она отпирала дверь большим ключом, и мы сидели внутри, в прохладе, и говорили папе «привет», будто он был человек, с которым можно поговорить, а не просто тело в стене. «Рид здесь, со мной, – говорила мама. – У него все хорошо. Он очень похож на тебя: такой высокий!» Потом вытирала пыль с медной таблички, на которой стояли его имя и даты рождения и смерти. За этой медной табличкой лежал папин гроб. Перед уходом мама просила меня выйти на улицу, чтобы поговорить с папой наедине. Я ходил вокруг склепа – десять шагов на десять шагов на десять шагов на десять шагов – и иногда, проходя мимо двери, слышал, как она шепчет папе, что скучает по нему, и говорит: «Присмотри за нашими мальчиками, если сможешь».

Иногда три мили от дома до кладбища мы шли пешком. По дороге почти все маму узнавали, она останавливалась поговорить, и это могло длиться часами. Если в Локсбурге не знаешь всех лично, по крайней мере, ты о них слышал, знаешь, кто из какой семьи. Даже если ты с кем-то не знаком, все равно здороваешься, и тебе отвечают, а потом спрашивают о делах и начинается разговор о погоде.

Но в этот день я шел по нашей улице к Фредерик-авеню, и несколько человек, увидев меня, вместо того чтобы поздороваться, на миг замирали, а потом молча отворачивались. Я знал, это они думают о том, что случилось с мамой. Об этом написали статью в «Локсбург лидер».

– Гребаный убийца! – крикнул кто-то из ржавого «форда», что несся по улице Мур. И высунул руку с поднятым средним пальцем. Через пару кварталов мимо проехал белый пикап, и водитель заорал:

– Кто у тебя на очереди, дегенерат?

Я шел мимо заброшенных домов, их было много. Они пугали, но так, будто это страшное тебя не касается. Как в кино – вроде и страшно, но в любую минуту можешь встать и уйти. В Локсбурге заброшенных домов полно на каждой улице; их построили, когда вовсю работали шахты и сталелитейный завод и многие переезжали сюда на заработки. А потом большинство уехало, а дома остались. Мама сказала, если придумаем, что делать с этими пустыми домами, снова станем богатыми.

Когда-то в городе жило двадцать тысяч человек, значит, пятнадцать тысяч уехали, а остальные только и говорят об отъезде. Но мне Локсбург нравится. Мне нравится, что улицы идут под прямым углом и все легко найти. Мне нравится, что основная часть города – всего три мили в ширину, это немного, так что если и заблудишься, то ненадолго. Мне нравится, как холмы на севере весной и летом зеленеют, кажутся загадочными, будто там – другой мир.

Если вернусь домой раньше Грега, он и не узнает, что я уходил, тогда, может быть, мне не придется ехать в Питтсбург и я останусь в Локсбурге с ним.

* * *

Я поднялся на крыльцо похоронного бюро Ломбарда и постучал в блестящую полированную дверь. Мне открыла миссис Ломбард и сказала: «Привет, Рид», так же любезно, как утром на похоронах, когда мистер Ломбард вкатил мамин гроб в стену рядом с папой, а миссис Ломбард стояла в задней части склепа и показывала всем, где стоять.

– Здравствуйте, миссис Ломбард.

– Что-то случилось?

– Да.

Я снял рюкзак, расстегнул его и достал куколку Мисс Молли.

– Это Мисс Молли. Мама однажды сказала мне, что хочет, чтобы Мисс Молли была с ней всегда, и Грег должен был отдать куколку Мисс Молли вам и мистеру Ломбарду, чтобы кто-то из вас положил ее маме в гроб. Но Грег забыл, поэтому я прошу вас положить Мисс Молли вместе с ней.

– Можно?.. – попросила она. Она потянулась к Мисс Молли, я догадался, что она хочет подержать ее, и передал куколку миссис Ломбард.

– Ты это сам сделал, Рид?

– Да. В третьем классе. С тех пор она с нами.

– Очень милая.

– Можно я пойду с вами, когда вы положите ее к маме? Я могу сейчас, но потом мне надо сразу домой.

Я достал старый ключ на веревочке и протянул ей.

– Это ключ от входа в склеп.

Миссис Ломбард сказала:

– Рид. Помнишь, когда мы вкатили гроб в стену? Спереди положили пластину и накрепко ее прикрутили. И сам гроб запечатан. После этого мы по закону не имеем права его открывать. Нужно разрешение суда…

Как только она начала говорить, я понял, что она скажет «нет». По голосу слышно – человек начинает вежливо и мягко, потому что хочет сказать то, что тебе неприятно. Миссис Ломбард протянула руку, положить ее мне на плечо, но я отодвинулся – не хотел, чтобы меня трогали.

– Идем в дом, Рид. Я дам тебе что-нибудь попить.

– Я не люблю заходить в чужой дом.

– Но это же еще и наша контора. Представь, что ты пришел ко мне на работу.

– Вы здесь живете?

– Да.

– Значит, это ваш дом, значит, мои слова остаются в силе.

Я был рад, что ввернул это выражение: «остаются в силе». Хорошее выражение.

Она чуть посмеялась, хотя я видел, что она старается сдержать улыбку, а потом сказала:

– Ладно. Посидим здесь.

Она села на верхнюю ступеньку крыльца, похлопала по месту рядом с собой, и я сел туда.

– Как себя чувствуешь? – спросила она.

– Не очень хорошо.

– Глупый вопрос. Конечно, не очень. Я имела в виду… ох, сама не знаю, что имела в виду. Столько лет этим занимаюсь, могла бы лучше в таких делах разбираться, верно?

Я ничего не ответил.

– Давай так, Рид: возьмем Мисс Молли и положим ее в склеп. Тогда она будет рядом с мамой.

– Нет, – возразил я. – Я хочу не этого. И мама хотела не этого.

Мы долго так просидели. Я немного покачивался, чтобы чувствовать себя лучше.

Миссис Ломбард было примерно столько лет, сколько маме, но она была гораздо худее, и волосы у нее седые, а у мамы – каштановые. И мама была толстой. В этом слове ничего плохого нет,