– Ну, послушай… ты меня увидел, считай, всю. Увидел, как я делаю то… то, что делаю, – и даже не смутился. Ты мог бы сдать меня полиции, но не сделал этого. Я думаю, почти любой другой поступил бы именно так. Вызвал бы наряд.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Почему ты так поступил? Я должна знать, что тебе нужно от меня. Ты планируешь меня шантажировать?

– Не-а.

Она снова вздыхает, и этот звук, исходящий от нее, звучит странно эротично, несмотря на тот факт, что любая форма дыхания должна была бы меня совершенно отталкивать.

– Тогда чего ты хочешь? – спрашивает она раздраженно и умоляюще.

– Я ничего не хочу. Ты, конечно, та еще психичка, но мне от тебя ничего не требуется.

Она снимает очки и аккуратно складывает их на коленях, моргая безжизненными глазами, склонив голову набок и поджав губы.

– Я ем мертвечину, – говорит она, – как какая-нибудь сраная гиена. И тебя, типа, это никак не смутило? Если да – то спешу обрадовать, у тебя нелады с дифференциацией нормального и ненормального.

– Ну вообще-то, – иронически замечаю я, – я мертвых девиц сношаю. – Тут же жалею, что ляпнул нечто подобное; но после того, как между нами на несколько мгновений воцаряется молчание, я вдруг чувствую себя почти что исповедовавшимся. Теперь я привязал себя к этой женщине точно так же, как мое знание ее тайны привязало ее ко мне, и есть что-то волнующее в безрассудной опасности всей этой ситуации.

Она прикусывает губу с таким видом, словно пытается понять, прикалываюсь я над ней или нет.

– Мертвых девиц? – переспрашивает она. – Ты… совокупляешься… в смысле, с трупами?

Ее голос звучит заинтригованно, а не потрясенно, поэтому я продолжаю и говорю:

– Ну да, я некрофил. Три-четыре раза в месяц творю непотребства в морге. Бывает, что и чаще. Не пытайтесь повторить это дома, как говорится.

Она моргает, глядя на меня, и ее губы растягиваются в маленькой глуповатой улыбке.

– Ого. Ничего себе! Круто.

Я снова поднимаю брови. Неловко бросаю взгляд на мониторы, будто на них может быть что-то примечательное. Даже если так – я слишком отвлечен, чтобы заметить это.

– «Круто»? Эй, ты что такое несешь? Что тут, мать твою, «крутого»?

Ее улыбка становится шире.

– Это более странно, чем то, что делаю я.

Я моргаю, глядя на нее, снимаю очки и протираю глаза.

– Ну нет, – говорю, – ты это зря. Жрать мертвых младенцев? Гадость какая! Это насквозь больная хрень, так и заруби на своем распрекрасном носу.

Улыбка исчезает с ее лица, а щеки вспыхивают.

– Ну да, ну да. Заметь, я тебя не осуждаю. Это ирония судьбы, вот и все. Все это дело. Все это очень… иронично.

– Какое ты выбрала невинное словечко.

– У тебя, значит, есть словечко получше?

– Ага. Угадай какое. «Случайность», вот оно. «Ирония» тут не при делах. Знаешь, если бы в песнях Аланис Мориссетт были отсылки к трупоедству и некрофилии, они бы не стали от этого популярней, сечешь?

Уголки ее рта подергиваются – Хелен почти готова улыбнуться.

– Что-то ты не похож на парня, слушающего Аланис Мориссетт, – говорит она.

– Поверь мне, я ее и не слушаю.

Она слегка наклоняет голову набок и изучает меня.

– Тогда что же ты за парень?

– Да просто больной ублюдок, – в сердцах бросаю я, не обдумывая особо ответ.

– Ну, под это расплывчатое определение попадает и какой-нибудь хипстер, рисующий порнографические мультики, и хэви-металлист, откусывающий живой летучей мыши голову, – замечает Хелен. Ее глаза слегка поблескивают, что вызывает у меня отвращение – я бы хотел, чтобы они оставались мертвыми. Ей следует принять еще несколько таблеток. – Кстати, ты сам какую музыку слушаешь? Держу пари, что-нибудь вроде Hawthorne Heights? Или, не знаю, As I Lay Dying?

– Нет, – говорю я с гримасой, а затем: – Не пытайся подвергать меня психоанализу.

– Прости. Не хотела.

– Послушай, тебе пора идти. Мне жаль, что тебе приснился плохой сон, и мне жаль, что я не могу помочь тебе истолковать его. Погугли, вдруг поможет.

Хелен выглядит смущенной моей бесцеремонностью, но встает и чопорно разглаживает складки спереди на своем белом халате.

– Хорошо, – говорит она с коротким кивком, – извини, что побеспокоила. – Она собирается уходить, но останавливается и указывает на книгу, лежащую открытой на моем столе: крайне потрепанный экземпляр «Удовольствий отщепенца» Чарльза Буковски. – Если тебе нравится Бук, попробуй почитать Уилла Селфа. «Как живут мертвецы» – вполне неплохой роман.

Неожиданный поворот сюжета – она читает, и, судя по всему, неплохую литературу. Надо думать, она подметила мою позитивную реакцию на свои слова, потому что на лице у нее тут же проступает робкая улыбка.

– Если тебе понравится, – говорит она, – обращайся, я еще что-нибудь подскажу. Где меня искать – сам знаешь.

А потом она исчезает с плавной быстротой, которая ставит под сомнение, была ли она в моей каморке вообще. «Моргни один разок, моргни другой…» Ее отсутствие имеет больший вес, чем ее присутствие. Если бы это был фильм, я бы пошел за ней. Реальная жизнь не так драматична.

Да, я скучный тип.

И, упаси боже, я не тащусь от Hawthorne Heights.

Мне куда больше по душе Scissor Sisters.

12

Кажется, я не могу избавиться от нее, и, похоже, это меня не слишком беспокоит.

Она приходит ко мне каждый вечер. Иногда, когда она по-настоящему под кайфом, просто сидит, откинув голову, и смотрит, как я читаю. Сначала это заставляло меня нервничать. Теперь меня это не беспокоит, и я сам не знаю почему.

Обычно ее сознание достаточно ясное, чтобы поддерживать со мной нехитрый разговор. Я по большей части просто слушаю. Она продолжает рассказывать мне о своих дурацких снах, о своих постоянных проблемах с машиной, о ленивых и некомпетентных медсестрах. Иногда я предлагаю те или иные решения – без особого, впрочем, энтузиазма. Я советую ей уволить ту или иную медсестру. Я говорю: «Купи новую машину». Она в ответ лишь пожимает плечами – и продолжает балаболить.

Проходит пара недель, а она продолжает навещать меня и говорить мне вещи, которые я не хочу слышать, но и слышать на самом деле не против. По общему признанию, мне в какой-то степени нравятся истории о ее похождениях в клиниках для абортов и то, как она описывает вкус мертвой плоти. По ее словам, она мягкая и влажная, а еще дико нежная, вроде недоваренной телятины, подслащенной тростниковым сахаром. Она говорит – у мертвечины есть свойство таять во рту. Какие-то части похожи на желе. Жир