минутой шагаю все быстрее и быстрее, раздвигая ветки, преграждающие нам путь, со все возрастающей яростью. Под конец я не удержался и пустился бежать.

Мы не остановились, пока не оказались на песке. И действительно, случилось кое-что плохое, кое-что очень скверное. Самое ужасное: «Индевор» отчалил.

Вдали еще можно было разглядеть паруса, которые медленно погружались за горизонт. Мы принялись бегать по берегу и орать, размахивая в воздухе шляпами. Все было напрасно, и мы это знали, но что еще нам оставалось делать? На самом деле еще хорошо, что нас никто не видел: мы, наверное, напоминали двух куриц, которые убегают, чтобы не попасть в суп.

Мне было ясно, в чем заключался корень зла: Бэнкс. Наконец-то он своего добился. Вспоминая всю историю, я ясно понял, что ни Кук, ни «Индевор» совершенно не нуждались в наших услугах. Как вы уже знаете, Бэнкс не мог перенести унижения, вызванного моим появлением в его идиотской ложе и моей наглостью на собрании, которое он организовал, когда я рассказал о Деттингенском сражении. Он затаил обиду, гораздо более глубокую и опасную для меня, чем я мог себе вообразить. Бегая по берегу, я вспомнил наш последний разговор: «Ну хорошо, monseigneur Сувирия, если хотите, можете оставаться здесь со своими новыми друзьями». Как бы то ни было, Бэнксу удалось убедить Кука сняться с якоря и оставить меня в Новой Зеландии. Как ему это удалось? Он просто нагло соврал, а маори превратились в его невольных союзников из-за своей дурной славы. Поскольку это был очень воинственный народ, Бэнкс, наверное, без особого труда убедил Кука, что они на нас неожиданно напали, или придумал еще какую-нибудь историю, в результате которой Суви-молодца и Льомпарта сожрало это племя милых людоедов южных морей. Я прекрасно представлял себе, как потный Бэнкс бежит по ступенькам трапа, изображая на своей физиономии ужас, и кричит: «Скорее, капитан, скорее! Поднимайте якорь, эти зеландские варвары наступают! Сматываем удочки, а не то они съедят нас на десерт!» И поскольку Кук был хорошим капитаном, он поступил точно так, как рассчитывал Бэнкс: решил принести в жертву часть, чтобы спасти целое.

Бэнкс, Джозеф Бэнкс. Убеждая меня принять участие в экспедиции, он с самого начала хотел просто избавиться от Девяти Знаков, который встал на его пути, от чужака, преграждавшего ему путь в высшее общество. Все было очень просто. Если Суви-молодец оставался на острове в краях антиподов, Бэнкс мог вернуться в Англию как выдающийся ученый и глава масонов, чье первенство никто не сможет оспаривать. И знаете, что было самое ужасное, самое трагическое и одновременно самое смешное в моем жутком положении? Бэнксу вовсе не следовало совершать это преступление: если бы он просто попросил меня убраться с дороги, я бы, естественно, послушался, потому что плевать хотел на все эти иерархические фокусы, на дурацкие дискуссии, на эти насквозь прогнившие верхи общества. Но людская неприязнь слепа, глуха и нема, поэтому Бэнкс не увидел, что я не искал никаких привилегий, не расслышал в моем голосе пренебрежения и подумал, что мне захотелось занять его место в обществе, и ему не пришло в голову высказать мне свои опасения. Если бы он поступил так, мы бы моментально решили этот вопрос по-дружески или, по крайней мере, мирно.

«Индевор» некоторое время плыл вдоль берега, и мы с Льомпартом бежали за ним по песку, пока высокие скалы не преградили нам путь. Наши силы все равно уже иссякли, да и никакого смысла продолжать бег не было. Льомпарт в отчаянии тяжело дышал. Они уплыли. И больше не вернутся.

– И что теперь будет? Что с нами будет? – Он повторил этот вопрос несколько раз, а потом опустился на колени у самой кромки воды. Когда волна касалась его ног, бедняга ударял кулаками по воде. Он горько плакал. – Почему? Почему они нас бросили? Что мы им сделали плохого?

Я чувствовал себя виновником его несчастья, потому что он отправился в это путешествие только из-за меня, но не знал, как его утешить. По его телу пробежала судорога.

– Сальвадор! – закричал я.

Льомпарт рухнул, и мне пришлось вытащить его из воды на берег. Я обнял его за шею и понял, что он умирает.

– Марти, – сказал несчастный, – ради чего мы жили? Ради того, чтобы умереть на этом диком берегу?

Я не мог сдержать рыданий. Льомпарт посмотрел вокруг, точно уловил какой-то сигнал.

– Ты слышишь? – Он засучил ногами. – Они наступают! Они уже здесь!

Я понял, о чем он бредит. Волны разбушевались и бились о скалы со страшным ревом, похожим на пушечные залпы. Льомпарт схватил меня за грудки с невероятной силой, какая присуща умирающим.

– Марти! – воскликнул он. – Уведи ребят с бастиона Санта-Клара! Уведи их оттуда! Они совсем мальчишки, а на них движется вся громада французской армии.

В последние минуты своей жизни Льомпарт возвращался в ту ночь с десятого на одиннадцатое сентября 1714 года, когда войска Двух Корон страшным артиллерийским обстрелом начали решающую атаку. Как я узнал позже, земля дрожала даже на расстоянии двадцати километров.

Войска наступали со стороны бастиона Санта-Клара, который охранял отряд очень юных бойцов. Они выдержали бой, чтобы горожане успели проснуться и выйти на защиту полуразрушенных стен. Эти юноши знали, что идут на верную смерть, но не отступили: защищать позицию было слишком важно.

– Помоги этим ребятам! Марти, помоги им! – Льомпарт теперь не негодовал, а умолял меня. – Они не просят разрешить им отступить, им нужны только подкрепления. Ради Святой Девы, Марти, уведи их оттуда, или я себе этого никогда не прощу.

Всех этих юношей убили, всех до одного. Бурбонские солдаты не стали церемониться и просто сбросили раненых со стен. Я постарался утешить Льомпарта с иронией, достойной нынешних обстоятельств:

– Держись, Сальвадор. Из порта сообщают, что английский флот уже показался на горизонте. Держись.

Я не думаю, что он услышал мои слова. Его пальцы, испачканные мокрым и темным песком, разжались и отпустили ткань моей рубашки. На самом деле он умер еще в тот день, 11 сентября 1714 года, и все последующие десятилетия был только живым трупом, опьяненным воспоминаниями.

Одиночество: оказаться в десяти тысячах миль от родного дома в окружении людоедов, одетых в собачьи шкуры, не иметь никакой надежды, что за тобой когда-нибудь приедут, и держать на руках труп твоего последнего друга. Это и есть одиночество.

Льомпарт был прав.

В сущности, люди, подобные нам, всегда находят свой конец на диком берегу.

Примечания переводчика

Третий рассказ, «Magna