этой однообразной, безрадостной реальности только острый клинок, нанесенные им раны, телесная боль дарили моменты мистического экстаза.

В памяти легко всплывали повторяющиеся эпизоды тех интимных переживаний, когда она стилетом врезалась в молочно-белую плоть, пальцами касалась красных опухших губ вульвы, затем проникала внутрь, получая от этого удовольствие.

При этом у нее никогда не возникало желания искать любовника, другого мужчину, который заменил бы ей мужа, – Лоренцо по-прежнему владел ее мыслями и не выходил из головы.

Во время их последней близости он словно извинялся.

Она не возражала. Горечь и одиночество сломили ее, приручили, превратили в тень той гордой женщины, которой она когда-то была. Покорно приняла и удерживала его внутри себя, пока он не наполнил ее своим семенем.

И действительно, ей удалось забеременеть.

Когда-то Лукреция Торнабуони с презрением и высокомерием осыпала ее упреками, оправдывала сына и его похождения, призывая Клариче к супружеской верности и исполнению долга. Но ей все же удалось произвести на свет здоровое и крепкое потомство.

Лукреция, старшая дочь, была красивой девочкой со светлыми волосами, бледной кожей и всегда румяными щечками. В шесть лет она уже отличалась рассудительностью и сообразительностью. Пьеро, второй ребенок, рос крепким, словно молодой бычок; младшие, Маддалена и Беатриче, просто умиляли. А год назад на свет появился Джованни и, благодаря неотразимому щенячьему обаянию, сразу стал любимцем Клариче.

Дети, без сомнения, дарили ей радость – они буквально спасли ее, отвлекли от мрачных мыслей о самоубийстве.

Но этого было недостаточно: как женщина она чувствовала себя униженной и не могла до конца смириться с холодностью Лоренцо.

Клариче вздохнула.

Снова подняв глаза, увидела, будто впервые, Бальтазара: его смуглую кожу, семиконечную корону и зеленую мантию, расшитую золотыми фризами – их отблеск отражался на южной стене часовни. За спиной волхва простирались кусты белых и красных роз, а вдали, на ярком фоне, росли стройные кипарисы с темными стволами.

По щекам Клариче медленно катились слезы.

Вспомнила, как Лоренцо смотрел на нее исподлобья – опасаясь, что она заговорит и тем самым выставит напоказ свою ограниченность в обществе Марсилио Фичино, Пико делла Мирандолы, Полициано, Николая Кузанского и прочих мыслителей, которые, по сути, были всего лишь сборищем болтунов и льстецов. Паразиты! Именно они подталкивали Лоренцо к написанию сонетов, посвященных той потаскухе – Лукреции Донати.

Клариче почувствовала соль на губах. Ком в горле разрастался, грозя удушьем, – словно огромный железный шар, вложенный туда невидимым палачом, решившим превратить ее жизнь в нескончаемую муку.

В третий раз подняв глаза, она задержала их на Мельхиоре – старейшем из волхвов, который в каком-то смысле олицетворял последний отрезок земного пути. В этих трех символичных и тщательно выписанных образах художник стремился отразить смену жизненных циклов, и Клариче каждый раз усматривал в них беспощадное течение времени.

Когда-то она была молода, а теперь готовилась вступить в пору зрелости. Еще не старость, конечно, но годы неумолимо текли и ускользали, и, размышляя об этом, Клариче все отчетливее сознавала, сколько времени потрачено впустую. Проклятая жизнь затворницы не принесла ей ни радости, ни утешения – кроме детей.

Ей хотелось бы обрести внутреннюю свободу, но она прекрасно понимала, что не сумеет. И эта несостоятельность только усиливала боль, потому что, будь она способна довольствоваться собой, могла бы воспользоваться тем, что давали ей Медичи: престиж и богатство. Вместо этого – упрямое стремление понравиться мужу, бесполезная и изматывающая гордость, которые не приносили ни удовлетворения, ни желаемого признания.

Лукреция Донати стала ее навязчивой идеей – Клариче мечтала наказать соперницу. Но боялась реакции мужа: даже понимая, что правда на ее стороне, была уверена – если Лоренцо узнает, что жена плела интриги против его возлюбленной, обязательно отомстит.

А с другой стороны – что ей терять?

Зато сколько радости она бы испытала, узнав, что и Лукреция тоже страдает хотя бы изредка.

Этого бы вполне хватило.

Ведь соперница забрала всё.

А ей в итоге ничего не досталось.

Клариче снова подняла взгляд на Мельхиора. Сквозь горькие слезы, пеленой застилавшие глаза, она всматривалась в процессию – свиту, облаченную в алое. В этом мареве красный цвет словно размывал контуры, расплывался и становился насыщенным и плотным – как кровавый океан.

Клариче содрогнулась всем телом. Казалось, видение предвещало что-то страшное. В ужасе перед тем, что оно несло, она опустила глаза, надеясь избавиться от мрачного предчувствия, которое все настойчивее стучалось в сердце.

32. Процесс

Стражи Ночи восседали на деревянных скамьях. Заседание возглавлял Филиппо Питти. Он жестом велел ввести первого обвиняемого, которого предстояло допросить как свидетеля.

В зал вошел Якопо Сальтарелли – ювелир по профессии, юноша с тонкими, словно высеченными из мрамора чертами лица. Кандалы сковывали руки, но во взгляде сквозили дерзость и презрение человека, которому, казалось, нечего бояться. Изношенная туника, некогда белая, а теперь потускневшая и посеревшая от пыли, выдавала его незавидное положение.

Его подвели к свидетельской скамье. Напротив, ссутулившись на деревянном стуле, сидел Леонардо: подбородок упирается в грудь, длинные волосы упали на лицо, скрывая его выражение.

Хотя заседание проходило при закрытых дверях, Лоренцо – вместе с несколькими городскими старейшинами – сумел добиться права присутствовать.

– Мессер Якопо Сальтарелли, – начал Филиппо Питти, – вы обвиняетесь в содомии, поскольку неоднократно участвовали в мерзких деяниях, потакая извращенным желаниям других. И теперь я спрашиваю вас прямо: узнаёте ли вы кого-нибудь среди здесь присутствующих?

В зале воцарилась мертвая тишина.

Лоренцо затаил дыхание.

Якопо Сальтарелли поднял голову. От прежней самоуверенности не осталось и следа – он замялся, глаза забегали, пальцы нервно теребили складку грязной туники.

Затем его губы растянулись в глупой, злой ухмылке.

– Да, – произнес он наконец.

– Мессер Якопо Сальтарелли, – настаивал Филиппо Питти, – прошу быть точнее. Могли бы вы назвать этого человека?

Глаза Сальтарелли заблестели, он изобразил жеманную улыбку и наигранным, вульгарным жестом указал на Леонардо.

– Он… – тихо признался. – Он заставлял меня раздеваться, а потом… использовал.

– Стало быть, вы опознаёте человека, с которым совершали непристойные деяния?

Сальтарелли кивнул.

– Не могли бы вы рассказать, что именно произошло?

Лоренцо взглянул на Леонардо. Тот поднял голову. Взгляд был холодным, отстраненным – будто происходящее не имело к нему никакого отношения.

– Это случилось три недели назад, когда я находился в мастерской обвиняемого.

– Вы говорите о мастерской Андреа дель Верроккьо?

– Вовсе нет, мой господин, – уточнил Сальтарелли. – Речь идет о его собственной мастерской в Ольтрарно. Человек этот пользуется большими связями и может позволить себе отдельное помещение.

– Что вы хотите этим сказать? – с подозрением спросил Филиппо Питти: в словах Сальтарелли прозвучал намек, который