каждый мускул был напряжён и сжат, он должен был, он должен был дать ей это, пожалуйста…

— Да, Натт, — выдохнула Элла, хрипло и бездыханно. — Ты возьмёшь меня, ты пронзишь меня, ты накормишь меня, наполнишь и будешь трахать, пока я не закричу, ты зальёшь меня своим семенем и подаришь мне сына…

И вот оно, блядь, вот оно: грязные слова Эллы встретились с грязным, напористым поцелуем члена Натта — и с одним гортанным, заставляющим сердце замереть стоном он погрузился до самого конца. Пах Эллы плотно и вплотную прижался к его паху, сжимая твёрдое шепчущее золото его кольца. Скрепляя их обет, запечатывая его крепко и мощно между ними.

— Блядь, — простонала Элла, выгибаясь и тёршись о него, потому что, чёрт возьми, это было так хорошо, вспыхивая дико и неистово внутри неё. Нуждаясь в этом так же сильно, как и она, нуждаясь в том, чтобы целовать её, пить её, поглощать её заживо, нуждаясь в том, чтобы подарить ей сына…

Его бёдра рванулись вверх, а её — вниз, и блядь, блядь, блядь, Элла извивалась, дёргалась, кричала. Принимая в себя удар за ударом, подпрыгивая, покачиваясь и отчаянно цепляясь за него; яростная, напористая, воющая правда, которой была её пара, её Натт, берущий её, отдающий себя, целующий её — и одним движением языка он поймал изгиб её шеи, и комната стала белой и ослепляющей, когда его острые зубы сомкнулись, вонзаясь с криком в её кожу, в её душу. Выпивая её, выпивая её заживо, целуя, трахая и поклоняясь ей, вонзаясь так глубоко, что весь мир замер…

Его взрыв, казалось, потряс комнату, брызнув внутрь Эллы с такой силой, что боль пронзила её вслед за этим. Выплёскиваясь волна за волной, наполняя её, помечая её, заливая её, в то время как её воющее тело вспыхивало, толкалось и пило. Всё ещё неистово целуя его рвущийся, извергающийся член, даже когда он целовал её в ответ, пронизывая её насквозь силой своего обещания.

Это была… радость. Это была сила, красота, мощь, это была клятва, воплощённая в жизнь, это было благословение. Это была Элла из клана Гриск, полностью обнажённая на члене своей пары и под его зубами, пьяная от его щедрости, от сладкого, мягкого поцелуя его губ на её шее. От дикой, мощной правды в его моргающих, влажных глазах.

— Ах, — прошептал Натт, нетерпеливо утирая влажную щёку ладонью — а затем он притянул Эллу к себе, сильно, надёжно в жар своих объятий. И Элла вцепилась в него в ответ, сжимая со всей силой, на которую была способна, глубоко зарываясь своим залитым влагой лицом в его шею.

— Ах, моя девочка, — выдохнул он, и внезапно он начал покачиваться вместе с ней, его руки трепетали на её спине, в волосах. — Я снова пустил тебе кровь. И твой стыд, я знаю, или твой гнев, ты сердишься, ты боишься…

Он резко отстранился от неё, его когтистые пальцы теперь гладили её лицо, приподнимая его. Отчаянно вытирая её мокрые щёки, словно пытаясь прогнать её страдания силой своих рук, и Элла схватила эти руки, крепко сжала. А затем улыбнулась, медленно и искренне, глядя в глаза своей паре.

— Всё хорошо, Натт, — услышала она свой голос, тёплый, пылкий. — Это так хорошо. Ты такой хороший. Я… — она сделала глубокий, дрожащий вдох, — …так счастлива. Так благословлена тем, что наконец-то снова нашла свою пару.

Натт дёргано кивнул, его глаза всё ещё были почти болезненно яркими.

— Аква благословила нас, — прошептал он. — Она приняла твоё подношение и твою драгоценность и благословила тебя.

Её драгоценность. Помолвочное кольцо, которое Элла оставила в его стене. И когда Натт успел это увидеть, она в тот момент не могла понять — но его руки опустились на обнажённый живот Эллы, широко раскинувшись.

— Аква благословила тебя, — повторил он, на этот раз тише, его взгляд опустился вслед за руками. — Ты просила о сыне перед всеми пятью кланами.

Подождите. Натт действительно имел это в виду, из его глаз снова потекли слёзы по щекам, и Элла вздрогнула, глядя на него; дыхание перехватило, мысли внезапно и дико забились.

— У меня даже не было месячных, — прошептала она. — Ты сказал… ты сказал, что я не должна… что семени ещё не должно быть…

Но Натт моргал, глядя на неё, его глаза всё ещё источали влагу, правду.

— Не должно быть, — прошептал он. — Я не лгал тебе. Но теперь, когда ты преподнесла мне этот великий дар… — его глаза крепко зажмурились, снова открылись, — …я почувствовал, как он распускается внутри тебя. Стремясь встретиться с моим.

О. И Элла сейчас была полностью залита семенем Натта, и любая мягкость, которая ранее снизошла на него, снова полностью исчезла, сменившись лишь огромной тяжестью, наполняющей её, блокирующей выход его семени. Желая этого, желая этого так сильно, что он всё ещё плакал от этого, его глаза умоляли, говоря: не отвергай это, не отвергай меня, пожалуйста…

Но была только любовь, тепло, привязанность, покой. И даже удивительное, шепчущее предвкушение того, что должно было произойти дальше. И, не сводя глаз с Натта, Элла наклонилась, вытерла его мокрые щёки и поцеловала его. Поцеловала его в губы, нежно и сладко, в то время как её всё ещё пронзённое лоно целовало его твёрдую, подёргивающуюся тяжесть внутри неё.

Его стон был глубоким, надломленным, потерянным, но он отвечал на поцелуй, как внутри, так и снаружи, сверху и снизу. Уже выплёскивая ещё больше семени в неё, Элла чувствовала это, она была так переполнена, что наверняка не смогла бы удержать всё это внутри — но затем эта твёрдость словно разбухла ещё больше, запирая всё в ней, в то время как она рефлекторно сжалась в ответ, замкнувшись в ловушке его силы.

Не двигайся, безмолвно шептали поцелуи Натта, пожалуйста, не отнимай это у меня, и Элла не двигалась, не могла. Могла лишь отвечать на его поцелуи, на его дыхание, давать ему это, пока он раз за разом опустошал себя в ней, а праздник бушевал вокруг них, и бой барабанов отбивал ровный ритм вместе с её сердцем.

Когда Натт наконец отстранился, он выглядел ошеломлённым и почти дезориентированным, его глаза были потрясёнными и моргали, большое тело было потным и липким. Его руки всё ещё дрожали на плоском животе Эллы, когти широко растопырены под золотом её пояса.

— Ах, — прошептал он, глядя ей в глаза с дрожащим, тихим благоговением. — Мы сделали его, я знаю.

Сделали его. Его. Это слово вызвало глубокую, нутряную дрожь по всей