ли ему какие-то мои слова: моё сочувствие, моё понимание. И уж совершенно точно мне не в чем было его обвинить — ни в распутстве, ни в безнравственности.

— Всё нормально, — сказала я. — С тобой всё нормально.

— Это только часть истории, — хмыкнул лорд Авертер, и его рука потянулась словно бы за сигаретой, но он остановил сам себя, и снова принялся вырисовывать на моей спине невидимые узоры. — Да, первые юношеские впечатления оставляют глубокие следы, конечно, я забыл бы об этих женщинах, хотя на отца был зол невероятно: как же, предал мать, предал меня — ведь я-то считал его почти идеальным. Но, возможно, что-то с годами бы изменилось. Вот только маленький нюанс: однажды я пришёл, а женщина в объятиях моего отца, та самая, которая так любила меня потискать, была мертва.

— Как это? — я оторвалась от него, сползла с колен, чтобы лучше видеть его лицо.

— Я предупреждал, что тебе не понравится. Она была мертва. Платье всё в крови, голова запрокинута назад, глаза открыты, а отец… держал её на руках, и у него была такая улыбка… безумная. Непередаваемая, Рими. Несмотря ни на что, если бы не это его выражение на лице, я мог бы подумать, что она… упала, что это всё случайность. Если бы отец плакал, кричал, звал на помощь, пытался ей помочь или что-то в этом роде, но…

А он улыбался, Римия. Улыбался.

Глава 64

Авертер ушел.

Пришлось уйти, мы даже не попрощались — за ним в камеру, не выдержав долгого ожидания, пришёл тот самый полицейский агент третьего ранга. К счастью, замок открывался действительно медленно, и я успела соскочить с его коленей. Охранник насторожённо взглянул на кувшин с водой, который мы не удосужились поднять с пола, а затем на меня: «отпущение грехов» явно подзатянулось. Возможно, он ожидал, что я взяла несчастного санктуса в плен, дабы, угрожая его жизни, например, приставив к горлу острые зубчики расчёски, выбраться на свободу. Несмотря на то, что мы смогли побыть вместе довольно долго, сказать друг другу напоследок ничего толком не успели: ни обсудить то, что рассказал мне Авертер, ни как-то решить, что делать дальше. Впрочем, минута страсти, минута предельной откровенности, это невероятное, волшебное время истекло безвозвратно, дальше мне оставалось только ждать решения по поводу собственной судьбы. А Авертер… Авертер мог ещё раз всё как следует обдумать наедине с собой и решить, что всё это было ошибкой. Просто ошибкой, которую сама жизнь сотрёт после завтрашнего суда. Несправедливо, но своевременно.

Оставшись в одиночестве, я решительно прогнала сладкие воспоминания о нашей недолгой близости и надежды о том, что если я всё-таки останусь жива, мы сможем хотя бы иногда видеться, вот так, как сегодня, и стала вспоминать рассказ Авертера о прошлом. Он был уверен, что его отец — убийца. Не зная причины, не ведая всех обстоятельств произошедшего, эмоциональный юноша четырнадцати лет моментально отверг отца, вычеркнул его из своей жизни настолько неумолимо, что даже не пришёл на его похороны. Вычеркнул раз и навсегда и право испытывать физическое влечение, которое почувствовал в первый раз своей жизни к распутной девушке, так скоро распростившейся с жизнью. Ирония судьбы, эта девушка тоже была любовницей его отца…

Был один странный момент, который не давал мне покоя: каким-то образом делу не был дан ход. Что ж, такое бывает, надо полагать. Подлинный убийца наслаждается жизнью, а для палача всегда найдётся неудачливая жертва — вот как я сейчас. Более того, отчего-то никто даже не вспоминал о таком не самом заурядном событии, как убийство в стенах замка, а ведь прошло всего одиннадцать лет, отнюдь не вечность. Не болтали слуги, не откровенничали хозяева, тот же лорд Викон. Словно ничего и не было! С одной стороны, понятно, что хочется скрыть такой неприглядный факт, с другой…

А ещё я никак не могла поверить в виновность Соделя Бэкхейма.

Да, лорда я не любила как мужчину, не чувствовала к нему того жаркого трепета, как к его сыну, но какой-то крошечный кусочек моего сердца всё равно был навсегда отдан моему первому мужчине, хотя, возможно, я просто искала заботу и участие, которых не было в моей собственной семье. И он давал их мне — сколько мог. Был добр, не слишком нежен, но не жесток и не груб, ни разу. Он даже собак при мне никогда не бил!

Может быть, так с убийцами и бывает, и в обычной жизни никто и вообразить не может, что этот человек опасен, способен преступить черту, оборвать чужое дыхание? Я просто не давала повода, а та самая девушка, моя предшественница… чем провинилась она? Угрожала устроить скандал, что было недопустимо, ведь закон о легализации женщин для утех и порицании прелюбодеев уже вступил в силу? Хотя одиннадцать лет назад ещё не вступил… впрочем, не так уж важно. Шантажировала выведанными секретами? Забеременела и отказывалась избавляться от ребёнка?

Так ли это важно? Даже во сне лорд Содель говорил мне о том, что совершал ошибки. Может быть, он имел в виду ту давнюю историю?

Я целый год провела с убийцей, столько раз ложилась с ним в одну постель, моя жизнь была полностью в его руках — но ни разу он не воспользовался своей властью во зло. Или просто года не хватило…?

А потом я, возможно, четыре года прожила бок о бок с будущим убийцей лорда Викона. Кто это мог быть? Как-то слишком много для одной семьи.

Я поёжилась, обхватила себя ладонями. Мне снова стало холодно, и внутри и снаружи. Погладила пальцами припухшие губы, провела ладонью по бедру, вспоминая прикосновения Авертера. Наверное, останутся следы на коже — целительницы мне теперь не полагалось. Ну и пусть. Моё тело столько лет поддерживалось в идеальном порядке, словно я была коллекционной фарфоровой куклой: всё лишнее безжалостно отсекала чья-то чужая рука, чужая воля. А теперь я, как и сказала Авертеру, почувствовала себя живой, настоящей. Как всякое настоящее — несовершенной.

И зелье от чадозачатия я тоже не пила, уже целых четыре дня. Впрочем, какая разница? Кто бы ни был настоящим убийцей, крайней сделают всё равно меня.

* * *

* * *

— Вы хотите… — лорд Аливант, старший судебный помощник Хорренского западного суда, непроизвольно скривился, словно у него разом заныли все зубы. Высокий магистр Эйгон Трикстер, напротив, сидел практически неподвижно. Даже губы почти не шевелились, отчего казалось, что звук исходит откуда-то извне сам по