class="p1">«Именно будущее решает, живо ли прошлое или нет», — замечает Сартр. Человек, чьим проектом становится развитие, отрывается от своего прошлого; он определяет свое прежнее я как нечто, чем он более не является, и утрачивает к нему интерес. Напротив, проект в некоторых формах для-себя предполагает отказ от времени и тесную солидарность с прошлым. Большинство пожилых людей оказывается как раз в подобном положении; они определяют свое прежнее я как то, которым они продолжают быть: они утверждают солидарность со своей юностью. Даже если они преодолели кризис отождествления и приняли свой новый образ — доброй бабушки, пенсионера, пожилого писателя, — в глубине души каждый по-прежнему убежден, что не изменился: воспоминания о прошлом оправдывают эту убежденность. Разрушению, которое влечет за собой старость, они противопоставляют некую неизменную сущность и неустанно рассказывают себе о том человеке, которым они были и который, как им кажется, живет в них по-прежнему. Иногда они предпочитают признавать себя в том образе, который наиболее их возвеличивает: навсегда они — тот ветеран, та женщина, которой восхищались, та прекрасная мать. Или же они воскрешают в памяти свежесть своего отрочества, своей первой юности. Чаще всего они, как Морис Дрюон, возвращаются к тому времени, когда мир впервые предстал перед ними в своем облике, когда начал образовываться тот человек, которым они стали: к детству. Всю жизнь — и в 30, и в 50 — они оставались тем ребенком, которым уже не являлись. И в тот миг, когда они вновь обретают, отыскивают этого внутреннего ребенка и сливаются с ним, им может быть 30 или 50 лет так же, как и 80: они сбегают из своего возраста.

Но что именно они могут обрести, отыскать? В какой мере память позволяет нам вновь овладеть собственными жизнями?

Профессор Жан Делэй[196] справедливо различает три формы памяти. Первая — сенсомоторная, в которой узнавание осуществляется действием, а не мыслью; она охватывает набор установок, автоматизмов, подчиненных законам привычки, и, как правило, сохраняется до старости. Вторая форма — аутистическая память, управляемая законами бессознательной динамики: она актуализирует прошлое во снах и в бреде, в паралогической и аффективной форме. Индивид не осознает, что он вспоминает, — он заново переживает прошлые впечатления в настоящем. (Я бы добавила, что до определенной степени можно использовать эту память, чтобы достичь осознанного узнавания, при котором прошлое предстает в качестве прошлого: в этом состоит задача психоанализа.) Третья форма — социальная память: это умственная операция, которая на основе физиологических данных, образов и определенных знаний реконструирует и локализует события прошлого, используя логические категории. Только эта последняя форма в какой-то мере позволяет нам рассказывать себе собственную историю. Но чтобы осуществить такую работу, необходимо соблюдение множества условий.

Прежде всего, важно, чтобы эта история вообще была зафиксирована. Известно, что память требует забвения; если бы мы сохраняли в ней всё, мы не смогли бы воспользоваться ничем. Многие события мы либо вовсе не запомнили, либо они были вытеснены другими. Если говорить о моем собственном примере — что я могу позволить себе здесь, ибо то, что справедливо для меня, тем более справедливо для людей еще более пожилых, — мне часто случается обнаруживать в своем прошлом зияющие пробелы, когда я разговариваю со своей сестрой или с Сартром. Сартр, например, однажды напомнил мне вечер, когда мы узнали о вступлении СССР в войну: отовсюду доносились голоса, распевавшие «Интернационал». Эти часы что-то значили для меня, но в моей памяти не осталось от них ни следа.

С другой стороны, необходимо, чтобы нервные связи, обеспечивающие возможность оживления образов, оставались в целости. Некоторые болезни — в частности, старческое слабоумие и церебральный атеросклероз — уничтожают их в огромном количестве. Даже человек, в общем сохраняющий здоровье, может страдать от достаточно серьезных повреждений. Беренсон с горечью замечал: «В 75 лет со мной происходят странные вещи: столько всего, что еще вчера казалось неотъемлемой частью моего умственного багажа, исчезло, рассыпалось, и я даже не успел этого осознать!.. Целые пласты памяти рушатся и рассеиваются в забвении. Почему? Как?»

Существующие в наших головах образы и близко не обладают полнотой тех вещей, к которым относятся. Образ — это устремленность к отсутствующему предмету через органическое и аффективное подобие, analogon. В нем, по выражению Сартра, заключено «нечто вроде изначальной бедности». Ален замечал, что, представляя себе Пантеон, мы не можем даже попытаться сосчитать его колонны. Образ не обязательно подчиняется принципу тождественности; он обобщает предмет; он существует в нереальном времени и нереальном пространстве. Поэтому он не в состоянии воскресить для нас действительность, из которой происходит, — и как раз оттого так часто всплывают образы, в чьей связи с реальностью мы сомневаемся. Когда я писала свои мемуары, мне не раз случалось с живостью пережить сцены, которые, не имея ни временных, ни пространственных координат, я так и не смогла вписать в рассказ, — и от них пришлось отказаться.

«Воспоминания в старости — как муравьи, разбегающиеся из разоренного муравейника, — пишет Мориак. — Взгляд не в силах долго удержаться ни на одном из них». И Герман Брох[197]: «Воспоминания всплывают, уходят в глубину и порой исчезают насовсем. Какие же они пугливые!.. Ах, какими безднами забвения подперта жизнь; из какой дали приходится вызывать воспоминание, которое уже почти перестало им быть!»

Посредством рассуждений, сопоставлений, сверки фактов удается вплести часть образов в стройные, датированные конструкции. Но в итоге мы приходим лишь к гипотезам, которые не всегда можно проверить. «Прошлое угадывают», — говорил Анри Пуанкаре. Иногда угадывание оказывается точным. Мне довелось спустя 30 лет вновь увидеть залив Порто на Корсике — его цвет, его очертания полностью совпадали с образом, хранившимся в моей памяти: удивление, которое я тогда испытала, лишь подтвердило, насколько я привыкла получать от реальности суровые опровержения. Сколько раз я буквально наталкивалась на собственные ошибки! И ведь это, без сомнения, лишь малая толика тех, которые я в действительности допустила.

Чаще всего даже логически выстроенные и привязанные ко времени образы остаются для нас столь же внешними, как сцены из всеобщей истории. «Прошлое дается нам в искаженном виде, и лишь немногие мгновения из него связаны с нами подлинной жизненной нитью», — справедливо замечает Беренсон. Зачастую такие образы приобретают характер штампов: мы вызываем их в памяти, не меняя и не дополняя, ведь обнаружить в них мы можем только то, что сами в них когда-то вложили. Нередко в одном и том же воспоминании я смешиваю элементы, принадлежащие разным периодам: сквозь всё мое детство лица Луизы, отца и деда сохраняют равную неподвижность. Даже когда я вспоминаю какое-то отдельное