волнуюсь; главное, что меня ты любишь больше. Ты ведь любишь меня больше?

– Конечно, котенок. А когда вернешься, буду любить еще больше.

– Жаль, ты не летишь со мной.

– Терпеть не могу Найроби, ты же знаешь.

– Для меня там все в новинку, все так интересно, и люди очень милые.

– Ну вот и хорошо, поезжай, развейся. И возвращайся скорей.

– Даже не хочется уезжать. Правда, с Уилли на самолете будет здорово, а потом еще обратный полет, тоже здорово, а потом я вернусь к моему котенку, привезу всем подарки, это самое приятное. Смотри не забудь про леопарда. Ты обещал Биллу, что добудешь его до Рождества.

– Конечно, не забуду. Хотя с удовольствием бы уже подстрелил и забыл о нем.

– Просто хотела тебе напомнить.

– Не беспокойся, дорогая, я не забуду. И зубы буду чистить перед сном. И звезды на ночь гасить, и гиен выключать.

– Перестань! Я уезжаю, а он шутит.

– Наоборот, мне очень грустно.

– Ничего, я скоро вернусь, причем с сюрпризами.

– Для меня лучший сюрприз – это увидеть моего котенка.

– Здорово, что у меня будет свой самолет. А сюрприз тебе понравится, обещаю, но это секрет.

– Тебе лучше лечь пораньше, дорогая. Таблетки, конечно, помогают, но отдых все равно нужен.

– Отнесешь меня в постель? Сегодня утром я думала, что вот-вот умру, и представляла, как ты понесешь меня на руках.

Я отнес ее в постель – и весила она ровно столько, сколько должна весить женщина, которую ты любишь, и была не слишком длинна и не слишком коротка, и длинные, как у цапли, ноги свисали неловко, как у типичных американских красоток. Она приникла ко мне, свернувшись уютным калачиком, и скользнула под одеяло, как роскошная яхта со стапеля.

– Хорошо в кровати, правда?

– Кровать – наше отечество.

– Это чьи слова?

– Мои, – с гордостью признался я. – По-немецки звучит более внушительно.

– Согласись, здорово, что нам не надо говорить по-немецки.

– Особенно если учесть, что мы не умеем.

– В Танганьике ты неплохо справлялся. Да и в Кортине.

– Мошенничал. Поэтому и звучало так внушительно.

– Люблю тебя – на простом английском.

– И я тебя. Спокойной ночи, котенок. Завтра все будет хорошо. Я тоже лягу, обнимемся, как два котенка, будем спать, проснешься совсем здоровой.

Услышав жужжание мотора над лагерем, мы поспешили к мачте, на верхушке которой безжизненно болтался сделанный из мешка ветровой конус, и с удовольствием посмотрели, как Уилли виртуозно сажает машину в белые цветы, заблаговременно примятые грузовиком. Самолет разгрузили, коробки сложили в охотничий джип, и я принялся разбирать почту. Мэри и Уилли болтали на переднем сиденье. Письма я разложил на две стопки – те, что были адресованы «мистеру и миссис…», отправились в стопку Мэри. Дурных телеграмм не было, а парочку можно было назвать обнадеживающими.

В столовой Мэри уединилась со своей почтой за отдельным столом, а мы с Уилли располовинили бутылку пива, и я открыл письма, выглядевшие хуже остальных. В них не было ничего, к чему не подошел бы метод игнорирования.

– Что на фронтах, Уилли?

– Продолжаем удерживать здание парламента.

– Гостиница «Торр»?

– Пока в наших руках.

– Отель «Нью-Стэнли»?

– Кровавая мясорубка! Согласно последним донесениям, там хозяйничает некто Джек Блок, но Джи-Си с отрядом стюардесс пытается закрепиться в баре.

– В чьих же руках Охотоведческое хозяйство?

– Трудно сказать. Переходит из рук в руки.

– Пошло по рукам?

– На войне как на войне. Я слышал, мисс Мэри добыла роскошного льва. Возьмем его с собой, мисс Мэри?

– Конечно, Уилли.

В полдень дождь прекратился, оправдав предсказания Уилли. Самолет улетел, и я остался в одиночестве. В город ехать не хотелось; лагерь с его привычными лицами, заботами и окружающим пейзажем казался уютнее. Мне, однако, было скучно без Мэри.

После дождя всегда чувствуешь себя одиноко, но в этот раз у меня были письма. Я разложил их по датам, а заодно рассортировал и прессу: «Восточно-Африканский стандарт», почтовые версии газет «Таймс» и «Телеграф» на бумаге, похожей на луковую шелуху, литературный обзор газеты «Таймс» и почтовую версию журнала «Тайм». Письма были весьма скучными, и я порадовался, что нахожусь в Африке.

Одно из писем пришло от читательницы из штата Айова: редактор не поленился переслать его авиапочтой – надо полагать, за немалые деньги.

Центр Гатри, штат Айова.

27 июля 1953 года.

Мистеру Эрнесту Хемингуэю.

Гавана, Куба.

Несколько лет назад я прочла Ваш роман «За рекой в тени деревьев», публиковавшийся по частям в журнале «Космополитен». В начале идет восхитительное описание Венеции, и я ожидала, что остальное будет в том же духе, но книга меня разочаровала. У Вас был прекрасный шанс изобразить мерзость, ОТВЕТСТВЕННУЮ за развязывание войны, и заклеймить лицемерие, царящее в армии. Вместо этого Ваш офицер переживает из-за того, что с НИМ произошло ЛИЧНОЕ НЕСЧАСТЬЕ в виде потери людей, в результате чего он не получил повышения по службе. Практически НИЧЕГО не сказано о скорби по поводу гибели молодых людей. Книга на 90 процентов состоит из бесплодных попыток какого-то старика убедить себя и окружающих, что молодые хорошенькие и богатенькие женщины могут полюбить его как человека, а не как источник денег и высокого положения в обществе.

Потом вышла Ваша книга «Старик и море». Я спросила своего брата, человека эмоционально зрелого, проведшего четыре с половиной года на фронтах Второй мировой, не является ли она более зрелой по сравнению с «За рекой»? Он поморщился и ответил, что не является.

Я очень удивилась, когда Вам присудили Пулитцеровскую премию: это ведь коллективное решение. По крайней мере оно не было единогласным.

Вот вырезка из статьи Харлана Миллера, который ведет рубрику «За чашкой кофе» в газете «Де-Мойн реджистер». Я давно собиралась Вам ее послать. Остается только прибавить, что Хемингуэй ЭМОЦИОНАЛЬНО НЕДОЗРЕЛ И УЖАСНО СКУЧЕН, и перед нами готовая рецензия. У Вас ведь было четыре «жены». Если Вы так и не поняли, что такое мораль, то уж здравого-то смысла должны были набраться из опыта собственных ошибок. Соберитесь-ка с силами и напишите хоть ЧТО-НИБУДЬ достойное, прежде чем умрете.

Миссис Ж. С. Хелд.

Ну что ж, женщине не понравился роман, она в своем праве. Будь я сейчас в Айове, вернул бы ей деньги за книгу – в качестве награды за чудесный стиль и упоминание о Второй мировой. Вырезка из газеты гласила:

* * *

Может, я неоправданно строг к Хемингуэю, самому перехваленному писателю нашего времени, не лишенному, впрочем, известного литературного дарования. Вот его основные недостатки: а) ущербное чувство юмора; б) реализм самого инфантильного пошиба; в) вопиющая идейная бедность; г) постоянное выпячивание