грузчик на пристанских складах, ухитрялся пропивать безо всякого зазрения совести, ничем больше не могла прибавить к семейному доходу. Правда, когда отец приходил пьяным в дым, мамаша приводила в тесную комнатушку чужих мужиков, и после этого у неё появлялись лишние копейки. Тогда Колька со своим младшим братом летели в магазин и тратили материнский приработок с неимоверным, если так можно сказать, размахом. Только на «левый материнский приработок» сильно не пошикуешь, и приходилось ждать очередного батиного загула. Однажды отец заползл в полуподвал, едва держась на ногах, да тут же и рухнул на пол, но Колька заметил, что в руке у него были зажаты несколько денежных бумажек. Отчаянно труся, мальчишка подобрался к отцовской руке и осторожно вытянул двадцатипятирублёвую купюру. В школьном буфете, не думая о последствиях, он накупил себе всяких вкусностей, и ещё осталась десятка. Поваляв её для пущей правдивости в придорожной грязи, он отдал деньги матери, сказав, что нашёл у хлебного ларька. Мать несказанно обрадовалась, а отец только подивился честности родимого отпрыска и тут же отобрал деньги у матери, а домой опять заявился пьяным.

В школе к Кроту относились безо всякого почтения, что было взять с сына технички и грузчика, когда в их классе учились дети капитанов «Речфлота», механиков, дети конторских работников с различных пристанских предприятий. Девчонки были одеты всегда не в пример другим – в кружевных белых фартуках, пионерские галстуки всегда на них были шёлковыми и заботливо отглаженными домашними работницами, а Кольку и в пионеры-то не приняли вместе со всеми, пообещав принять позднее, да так и забыли. Впрочем, сорванец этим нисколько не тяготился, учился он кое-как и понимал, что состоять ему в столь уважаемой организации, числясь внучонком Ильича, и по штату не положено. Постепенно втянулся с такими же, как и он, малолетними отщепенцами в игры на деньги, стал курить, короче, покатился под уклон, а после того как они стянули в клубе речников задрипанный магнитофон, загремели все участники кражи на «малолетку».

5

Как и обещал, Купцов уже через двадцать минут был в квартире Стоговой. Обойдя жилище, зачем-то выглянул в окно и заметил, как бы мимоходом:

– Это хорошо, с одной стороны, что у вас четвёртый этаж.

– А с другой? – уловив нотки беспокойства в словах следователя, спросил Ветлицкий.

– Да с любой хорошо, если хорошо кончается. – И, не давая больше возможности хозяину квартиры поупражняться в словоблудии, с полчаса донимал вопросами Валентину Дмитриевну своими что да почему. Может, и дольше затянулась бы его беседа с потерпевшей, если бы сам Андрей не стал нарочито греметь посудой на кухне, и когда подобное не возымело должного воздействия, то направился к беседующим в комнате.

Жену он застал едва ли не в полуобморочном состоянии и осуждающе посмотрел на Купцова, тот всё понял и, уходя, сказал Ветлицкому, но так, чтобы не слышала Валентина:

– А всё-таки хорошо, что у вас четвёртый этаж.

– Что так? – нарочно переспросил заботливый муж.

– Воздух свежее, – усмехнулся Купцов и добавил: – Допоздна по городу не прохлаждайтесь. Режим дня советую Валентине Дмитриевне соблюдать, да и вам… тоже.

После ухода следователя Андрей сказал:

– Тоже мне, успокоил. Доктор нашёлся, покой прописал нам обоим и побольше свежего воздуха на своём этаже. И для чего только эти органы внутренней безопасности государство содержит?

– Он из прокуратуры, – слабо отреагировала жена.

– Одно другое не отменяет, зачем ты только к этим… в кафе попёрлась? Приехали спецназовцы – и пожалуйста вам. Так, возможно, обоих голубчиков повязали бы?

Ветлицкий нарочно вызывал жену на откровенный разговор, хотя понимал, что подобное с потерпевшей женщиной начинать рановато. Наказ Купцова и его особенное внимание к безопасности жилища, в котором проживают супруги, а так же к их собственной безопасности, как-то болезненно насторожил обоих, тем более Андрей ещё не был вполне уверен в том, знает ли жена о гибели своего первого мужа, а та никак не показывала, что ей известно, а что – нет.

– Тебе хоть больничный лист выписали? – спросил он Валентину. – Теперь в таком виде недели две в школе носа не покажешь.

Та поморщилась.

– Да какие-то бумаги дали и сказали, чтобы у своего лечащего врача всё оформить в районной поликлинике.

– Всё равно по городу до больницы ещё добраться надо, да и мне своих учеников реанимировать для занятий пора. Из-за какого-то паршивого Крота работу не оставишь.

– Почему только из-за Крота, а разве Першина ты уже не считаешь за действующее лицо во всей этой комедии?

– Першин на тебя зла не держит, – заюлил Ветлицкий, поняв, что едва не проговорился, – а вот Крот…

– Кротов один на дело не пойдёт. – Валентина Дмитриевна вопросительно посмотрела на мужа.

– Да, да: «Раз пошли на дело, выпить захотелось…» – Андрея так и подмывало сообщить супруге о гибели её первого муженька, тем более, чем быстрее Валентина приходила в себя, тем сильнее обида на её поступок в кафе брала за душу впечатлительного и мнительного поэта.

В кои-то века всё складывалось в их семейных отношениях как нельзя лучше. Вроде бы появилась семья, завязалась прочная связь с положительной женщиной, он уже и о ребёнке стал подумывать, квартира, пусть и Валентины Дмитриевны, но всё-таки не скажешь, что некая малость, даже работа, почти не напрягающая, живи в своё удовольствие, так нет же, нарисовался этот Петруха. – Ветлицкий чуть ли не с ненавистью посмотрел на больную жену, и та, перехватив обозлённый взгляд, истолковала его по-своему:

– Не принимай близко к сердцу, Андрей, ну, случилось и случилось. Старцева твоего поднесло, как всегда, не вовремя.

– Много ты знаешь про Германа, у него профессия такая – газетчик. Мы сами виноваты, что помчались, не ведая куда: позвонил и позвонил, позвал и позвал. Зачем сразу-то срываться? Подождали бы, узнали, а тогда…

– Какой трезвый взгляд! – слабо возразила Валентина, словно забыв, что это она подняла волну и потащила своего мужа к «Лотосу». В душе виновница неудовольствия мужа понимала – в кафешке что-то пошло не так. Может, она не столь убедительно уговаривала Петра, пусть арестовали бы его, пусть отправили в заключение на несколько лет, Валентина тайком ждала бы свою первую любовь. Ей по-прежнему снилась та пора, когда она бегала в клуб «Автомобилистов» на танцы и дружила она с Петрухой в их маленьком провинциальном Магинске, где зимою улицы с низенькими частными домишками ёжились от морозов, где многочисленные мелкие предприятия вывешивали длинные гудки, и школьники знали, что сегодня под минус сорок градусов, значит, можно не идти на занятия, и где весною звонкая капель выбивала на щербатом