тоска смешались с растерянностью и парализовали все тело. Агартал забрал у него рацию, добежав до меня, доложил ситуацию Флиру и передал ее мне.

— Теперь ты командир. Командуй.

— Сука… — все никак не мог оправиться от боли я.

Я оглядывался назад и не мог поверить, что где-то там за углом дома лежит мой друг Юнайтин. «Юнайтин — двести… Все. Навсегда двести!» — били меня кувалдой по голове тяжелые мысли. Я смотрел на Агартала и рацию и несколько секунд не мог понять, что нужно делать. Было ощущение, что из меня вырвали кусок мяса. Тяжесть навалилась сразу и всем весом. Я прислонился к стене и непроизвольно перестал дышать. Мне нужно было командовать и вести группу на штурм, но я не мог остановить мысли о смерти Юнайтина, который был мне как родной брат. Он был во многом лучше меня: храбрее, решительнее, безбашеннее… «Почему он? Почему сейчас?» — задавал я себе бессмысленные вопросы и наталкивался на глухую бетонную стену простого ответа. Потому что здесь война, а на войне людей убивают вне зависимости от званий, личных качеств, возраста, наличия или отсутствия семьи, их веры в Бога. Война по своему усмотрению забирает и плохих, и хороших, и храбрых, и трусливых, и тех, кто прячется от нее, и тех, кто смело идет вперед. Побочный эффект на войне — это смерть, и, даже если Юнайтин был мне другом, это никак не могло защитить его от смерти… Я глубоко вздохнул и стал думать о том, кто убил его. Тоска с паникой поменялись на ненависть к нему и хохлам в целом. «Чернухан, Гурамыч, Рамси, Юнайтин…» — вспоминал я лица пацанов, и мне захотелось отомстить за них.

Вход на маслобойню простреливался, мы не могли заскочить через него. Мы перебежали открытку и оказались у южного торца маслобойки. Подобравшись к одному из окон, мы закинули внутрь несколько гранат. Ненависть придала нам сил, мы просто выдрали решетку, которой это окно было закрыто, и запрыгнули в здание. Быстро зачистили оба этажа, закрепились и доложили, что точка под нашим контролем. Следом зашли оставшиеся пацаны из нашей группы и зачистили остальные здания. К нашему удивлению, гражданских на территории маслобойни мы не обнаружили.

Как только мы заняли все точки, по нам, как обычно, начали накладывать из минометов и стрелкового оружия. Хватая мешки с семечками, которыми был забит цех, мы стали закладывать окна и вход. Обезопасив себя со всех сторон и заняв глухую оборону, которую невозможно было проломить ничем, кроме танка, я вышел на связь с командирами.

— Флир, справа от нас какая-то автомастерская с машинами, по нам оттуда сильно стреляют. Нужно их подавить! Они заебали!

— Занимаемся этим, — вышел на нас Евмар, — пацаны уже выдвинулись.

Мы поддерживали их огнем слева, и пацаны быстро зашли туда и выбили украинцев. Отступая, шесть хохлов выбежали на дорогу и попали под наш огонь. Трое из них упали, двоим удалось спрятаться. Третий невредимый подхватил одного из упавших и под нашим огнем смог затащить его к двум остальным.

Группа Урусовца, как мы и договаривались, подтянулась к нам, и я почувствовал себя увереннее. Наши гранатометчики разбирали здание лесопилки, видневшееся впереди, но, как только дым рассеивался, украинцы продолжали огрызаться оттуда огнем и выстрелами из РПГ. Лесопилка занимала большую площадь, на ее территории находились хорошо укрепленные дома и ангар, стоявший к нам торцом.

— Брат, не расстраивайся, — пытался поддержать меня Агартал, сидя рядом со мной. — Да, это тяжелая утрата для нас всех. Юнайтин был тебе братом, и нам тоже. Но нужно дальше продвигаться, отомстить за него пидарам! — громко и со злостью говорил он. — Давай и лесопилку штурманем!

— Нет, — помотал я головой, — нельзя терять голову. Нам нужно сейчас закрепиться здесь. А потом, как поступит команда, уже забирать эту лесопилку.

— Могли бы прямо сейчас! — не унималась его горячая кровь.

— Нет. Нельзя. Да и темнеет уже…

Пацаны поддержали меня, и мы начали обустраиваться на новом месте. К нам пришла группа эвакуации во главе с моим давним другом Тусканом и принесла нам огромное количество БК, пайки и воду.

— Что с Юнайтином? Ты его видел? — спросил я Тускана.

— Снайпер. Пуля попала прямо под нос. Мгновенная смерть.

— Ясно…

— Отомсти за него, Изер.

Слева от нас был частник, захваченный нами до второго переулка Гоголя, справа за полем — ангары, взятые группами Евмара, а впереди — лесопилка, на которую оттянулись хохлы. Здание маслобойни было крепким: толстые стены и перекрытия давали надежную защиту от огня противника. Окна со стороны украинцев располагались только на втором этаже. Мы выставили две фишки на первом этаже, перекрыв центральный вход и окно, через которое мы вошли. Третью фишку мы сделали на втором этаже, чтобы было удобно наблюдать за противником. Из окон наверху открывался прекрасный вид на частный сектор за дорогой, лесопилку, автосервис и дамбу у искусственного озера. Такие же фишки мы выставили и в ближней к украинцам двухэтажке.

В лесопилке, по нашим наблюдениям, сидела большая группа хохлов, время от времени постреливающая по нам. В ответ Агартал, Экзон, Оптима вели по ним ответный огонь, но, как только зашло солнце, стало настолько темно, что невозможно было ничего увидеть дальше, чем на метр. Несмотря на то, что у нас были тепловизоры, поймать их передвижения было сложно.

— Пацаны, просто наблюдаем, — предложил я, — смысла тратить БК нет. Если пойдут в накат, мы их встретим. Давайте ждать утра.

— Хорошо, — за всех ответил Агартал, — ложился бы ты отдыхать, Изер. День был тяжелый.

— Спасибо, пацаны.

Я лежал и вспоминал ночь перед штурмом и наш разговор с Юнайтином. Вспоминал это ощущение «паучьего чутья», которое мне подсказывало об опасности и думал: «Мог ли я что-то сделать и предотвратить неизбежное? Послушал бы меня Юнайтин или просто посмеялся бы над моей чуйкой? Как я сообщу его родным, что его нет? Как они отреагируют на это?»

Любой кризис может разрушить человека, а может заставить его повзрослеть. Со мной произошло второе. Внутри меня окрепла уверенность в себе. Ясно и четко ощущал я необходимость воевать грамотно и беречь жизни пацанов. Делать все хладнокровно и обдуманно, уделять много внимания планированию штурма. Чувство ответственности за группу и перед Юнайтином, место которого я занял, помогло мне справиться с горем потери. До меня дошла и укрепилась внутри фраза, которую я слышал от Гонга: «Командир должен родиться в бою… Родиться в бою…»

57. Каблучок. 1.1. Второй заход

Вечером, часов в десять,