филодендроном, и, пока Жюли изучает карту вин, я только и мечтаю поскорее оказаться дома, я уже соскучилась, мне хочется полить свою землянику, покормить кота и навестить птенцов малиновки. Мне хотелось бы сидеть на крыльце и ловить последние солнечные лучи, потягивая ледяной чай из своей мяты. Но пока что я сижу во внутреннем дворике этого бара и должна признать, что здесь, за этим столиком, мне тоже неплохо. Может быть, потом я сумею влезть в шкуру другой Аманды, той, что ходит куда-нибудь со своей подругой Жюли, выбирается из своего старого дома, старается быть среди людей, общаться с ними. Это ведь возможно — иногда, время от времени?

Официант подходит принять у нас заказ, и вскоре мы потягиваем сладкое белое вино. Жюли спрашивает, почему у меня такое странное выражение лица. И тогда я достаю коробочку. Цветы с дерева Манон.

— Смотри, я сделала их бессмертными.

— Бессмертными?

— Я покрыла их лаком… Они не увянут.

Мне кажется, иногда Жюли бывает рада нашему сотрудничеству. Не тогда, когда я впадаю в панику, когда мямлю что-то невнятное, когда сомневаюсь во всем, а в такие вот минуты — да, она рада, что выбрала меня. Выбрала меня или навязалась мне, какая разница.

— Аманда, ты — гений! — несколько раз повторяет она.

И заказывает еще по бокалу белого. Думаю, завтра, когда придут посетители, у нас будет болеть голова…

Второй день салона был таким же утомительным, как первый. Мне показалось, что толпа стала более плотной. Несмотря на то, что голова у меня с утра побаливала, сегодня все давалось легче. Проще было общаться с людьми, все получалось более естественно. Я сама записывала будущие заказы — за день прибавилось еще два — и адреса, по которым надо отправить сметы, раздавала визитные карточки.

— Осваиваешься! — сказала Жюли.

До своей машины на стоянке я добираюсь довольно поздно. Солнце уже садится. Нам надо было разобрать стенд, погрузить все в машину Жюли, поблагодарить организаторов и попрощаться с ними, вернуть бейджи. У меня все тело ломит, мне хочется в душ и выспаться, но до дома ехать еще полчаса.

Я включаю в машине радио, открываю окна. В лицо мне ударяет горячий июньский воздух. Надо же, в конце дня такая жара, с ума сойти…

Дома меня встречает серый кот. Я наклоняюсь, чтобы его погладить.

— Все хорошо? Ты сторожил дом? Что новенького?

Тогда он выходит в сад, трется о помидорные кусты, и, следуя за ним, я нахожу первые ягоды земляники.

Немедленно сажусь по-турецки на все еще не остывшую от дневного зноя землю и кладу в рот красную ягоду. Закрываю глаза и блаженствую. Давлю зубами мякоть. По языку течет сладкий сок. Несравненный вкус. Вкус солнца, множества поливок, заботы, которой я окружала их зимой, надежд, которые я на них возлагала, пристального внимания. Вкус земли Люси и моих рук. С наслаждением съедаю еще две ягоды. В жизни не пробовала такой вкусной земляники…

Вторая неожиданность подстерегает меня у священной сосны. Скоро стемнеет, и, если я хочу поздороваться с малиновками и Бенжаменом, мне надо поторапливаться.

Там меня на мгновение смущает тишина: щебета не слышно. Я тут же придвигаю к стволу табуретку и влезаю на нее. Пустое гнездо. Ни следа птенцов и их матери. Даже перышка не осталось. Меня охватывает тревога. Темнеет, а я все стою, всматриваясь в другие сосны в надежде увидеть маленькое семейство малиновок, перебравшееся на новое дерево. Но ничего не происходит. Приходится мне, слегка приунывшей, идти восвояси.

Назавтра, едва проснувшись, вижу, что пришло голосовое сообщение. Отдел кадров мэрии восьмого округа Лиона.

«Здравствуйте, мадам Люзен, это снова мадам Омон из отдела кадров. Поскольку вы не перезвонили, я еще раз обращаюсь к вам… Как я и говорила вам в прошлом моем сообщении, заканчивается максимальный срок вашего неоплачиваемого отпуска… Мы договорились о максимальной продолжительности в один год, без возможности продления. Нам срочно требуется ваш ответ, поскольку, как вы догадываетесь, мы наняли временного сотрудника, чтобы он заменил вас на время вашего отсутствия, и нам надо предусмотреть или его наем на постоянную работу, или ваше возвращение… Ну вот, перезвоните мне до конца недели, не позже… пожалуйста».

Сердце у меня колотится так, будто я только что пробежала десять километров.

Я тут же отправляюсь к священной сосне, чтобы поговорить с Бенжаменом, спросить, что он об этом думает. Просто-напросто немного успокоиться. Сажусь на табуретку, стараюсь глубоко дышать. Все перемешалось: обрывки мыслей, связанных с мэрией, «Цветы Манон», пять еще не подтвержденных заказов, энтузиазм Жюли, мой страх, моя неуверенность, моя мама, наследство, старый дом, земляника. И тут я ее вижу. Крохотное кругленькое тельце. Черные бусинки пристально на меня смотрят. Она сидит на краю дупла. В пустом гнезде. Одна. Я узнала бы ее из тысячи. Это мать-малиновка. Я встаю, не сводя с нее глаз.

— Ты вернулась?

Она наклоняет голову, быстро-быстро поворачивает ее вправо-влево.

— Где твои малыши?

Она подпрыгивает на месте, меняет позу.

— Они… Они научились летать, да?

Как ужасно дрожит мой голос. Это смешно.

— Ты их отпустила.

Еще немного — и я бы расплакалась. Все произошло так быстро… Несколько недель назад они еще не вылупились из яиц, а сегодня их уже нет здесь.