понимание: я ведь ехала сюда не за деньгами. Не за документами и не за льготами.

Я ехала… за ним. За тем человеком, который обещал вернуться. Я тащила ребёнка через полстраны, цепляясь за призрак, за мечту о том, что всё снова будет хорошо...

А получила — это. Каменное лицо, чужую бабу за спиной и совет «обсудить всё спокойно».

И теперь я даже не знаю, что из этого причиняет больше боли: то, что я для него никто, или то, что я до сих пор, вопреки всему этому унижению, всё ещё хочу, чтобы он просто обнял меня и сказал, что это всё — затянувшийся кошмар.

Но видит бог, если он сейчас не одумается и не начнёт помогать нам с Анькой, если не примет единственно верную сторону — мою сторону, — я превращу его жизнь в такой ад, по сравнению с которым его война покажется детским лепетом.

Все эти бесконечные, серые месяцы я барахталась в ледяном море отчаяния совсем одна. Я тонула, захлебываясь в долгах, в детских слезах, в собственной ненужности, пока он... пока он что? Отсиживался в тени?

Зализывал раны в объятиях этой святоши? Хватит.

Лимит моего долготерпения исчерпан до самого дна. Если мне суждено пойти ко дну из-за этих выплат и судов, то мы будем тонуть вместе. Я вцеплюсь в него мертвой хваткой и утащу за собой, в ту самую юридическую бездну, которую он так высокомерно называет «моими проблемами».

Я смотрю ему прямо в глаза, и в моем взгляде нет ни капли жалости. Только холодный расчет загнанной в угол женщины.

– Надо было предохраняться, Егор, – выплевываю я, – если не хотел разгребать последствия спустя годы!

Нельзя просто так войти в женщину, оставить там свой след, а потом сделать вид, что ты случайный прохожий, который ни за что не отвечает. Биология — штука жестокая, она посильнее любых твоих армейских уставов. Ты оставил меня на пепелище, ты позволил мне совершить всё это, чтобы выжить, и теперь ты не имеешь права стоять здесь с чистыми руками.

Я чувствую, как Анька сильнее сжимает мою ладонь, и это придает мне сил. Я больше не та влюбленная девочка, которая ждала у окна.

Я — мать, которой нечего терять. И если для того, чтобы спасти себя и дочь, мне нужно будет уничтожить его новую идиллическую жизнь, я сделаю это не моргнув глазом...

Глава 11.

* Надя *

Я стою и смотрю на перепалку Егора и Ники, и в какой-то момент пространство вокруг начинает плыть.

Как будто я случайно забрела в чужую квартиру, в чужую жизнь, где прямо сейчас разыгрывают надрывную драму.

А я… я просто застряла между ними. Лишняя деталь в этом сложном уравнении из прошлого. Нелепая свидетельница чужого греха или чужой боли. И это осознание, что я здесь «третий лишний» в их давней ране, ранит в самое сердце.

– Так, – наконец рубит Егор.

Он торопливо проводит ладонью по лицу и этот жест кажется мне бесконечно усталым.

– Всё. Хватит. Ника, спустись вниз. Подожди меня у подъезда.

Она вскидывает голову, и в её глазах вспыхивает яростное, злое недоверие.

– Чего? Ты вот так просто выставляешь меня, Егор?

– Да, – отрезает он с металлом в голосе. – Я сейчас спущусь к вам. Всё решим. Но не здесь.

– Ты думаешь, я просто так уйду? – она щурится, и я вижу, как в ней борется желание закатить еще один скандал и страх действительно потерять его.

– Я сказал — подожди, – с нажимом произносит Егор. – Внизу поговорим. Без свидетелей.

Ника поджимает губы так, что они превращаются в тонкую бескровную нить. Она смотрит на него долго, выжигая в нем дыру своим взглядом.

Потом переводит глаза на меня. В этом взгляде столько презрения и вызова, что мне хочется физически отряхнуться.

В нем плещется обещание. Обещание, что она вырвет свое право на него любыми средствами, и мой уютный мир для неё, лишь сорняк на её пути.

– Пошли, – бросает она дочке, резко, почти грубо разворачиваясь на каблуках.

Девочка оглядывается на него. В этом коротком, несмелом взгляде ребенка столько надежды и растерянности, что у меня внутри всё болезненно сжимается. Маленькая заложница больших амбиций и взрослых ошибок.

Ника тянет её за руку и они наконец-то покидают мою лестничную площадку.

Мы с Егором заходим в квартиру. Он бросает букет на тумбочку. Между нами всё, что только что произошло, каждое ядовитое слово Ники, каждый испуганный взгляд ребенка. Это облако едкого дыма висит в воздухе, и нет ни одного слова, которое могло бы его развеять.

– Надюш… – начинает он, и в его голосе я слышу надлом.

Я не двигаюсь. Стою и чувствую себя гостьей в собственном доме, которая засиделась допоздна и теперь не знает, как уйти.

Егор делает шаг ко мне, сокращая расстояние, которое вдруг стало непреодолимым.

– Послушай меня. Посмотри на меня.

Я поднимаю на него взгляд. В его глазах… страх. Тот самый, который бывает, когда земля уходит из-под ног, а ты не успел зацепиться.

– Я не врал тебе, – чеканит он каждое слово. – Ни тогда, в госпитале, ни сейчас.

Я лишь горько усмехаюсь.

– С Никой я встречался, – продолжает он, игнорируя мою иронию, будто боится, что если остановится, то не успеет сказать всё то, что хотел. – Да. Было. Но это было до тебя. В другой жизни, которую я почти не помню. До того, как меня накрыло на той улице.

Он делает паузу, и я вижу, как тяжело ему даются следующие слова.

– Я не знал о ребёнке, Надя. Клянусь.

Я молчу. Смотрю в такое знакомое лицо и пытаюсь нащупать внутри хоть каплю веры. Пытаюсь понять: он действительно жертва обстоятельств или просто талантливый актер, который заигрался в «новую жизнь»?

– Если бы я знал, я бы не связал наши души, – почти шепотом говорит он. – Я не такой, Надя. Я не бросаю своих.

Сглатываю. Потому что я знаю это. И это хуже всего. Если бы он был мерзавцем, было бы проще.

Можно было бы возненавидеть, выставить чемодан и забыть. Но если он говорит правду… тогда всё становится в тысячу раз сложнее.

– Мне не нужно всё это, – он обводит рукой в сторону закрытой двери, за которой осталось его прошлое.