В них… абсолютно ничего. Ни вспышки боли, ни тени узнавания, ни секундного замешательства. Даже злости нет, на которую я бы могла ответить своей яростью. Просто выжженная, пустая земля.

И это бьёт сильнее любого хлыста. Потому что я в оцепенении не могу понять — что из этого хуже?

То, что он нашёл себе замену, эту блёклую тень в халате, и сделал это так оскорбительно быстро? Или то, что теперь у меня… Проблемы.

Огромные, как снежный ком, который вот-вот раздавит меня под своим весом. Деньги, которые я получала, суды, которые я выиграла, подписи, которые я ставила под ложью о его гибели… Всё это из спасательного круга превращается в петлю на моей шее.

А ведь я не от жадности это делала. Я ведь одна была! Совсем одна, с маленьким ребёнком на руках, без родни, без поддержки, без единого просвета в этом беспросветном «светлом будущем». Когда он исчез, мир просто выдернул у меня почву из-под ног. Ни алиментов, ни пособий — ничего, кроме бесконечных долгов.

И когда появилась возможность наконец-то обеспечить нас, вырвать Аню из этой нищеты, почему я должна была отказываться? Почему я должна была свято верить в чудо? Как мы должны были выживать? Святым духом?

Да, Гордей помогал. Но даже этот железный, мировой мужик, на которого я молилась, в последнее время стал отдаляться. Стал ограничивать помощь, цедить её по капле, смотреть с холодным прищуром. Кому, в конце концов, нужны чужие дети?

У всех своя жизнь, свои заботы, и бесконечно тянуть на себе брошенную бабу с прицепом не станет даже самый преданный друг. Я видела, как он остывает, и понимала: рассчитывать больше не на кого.

Я делала всё как хорошая мать. Единственная, кто у этой девочки остался. И мне было плевать на осуждение, плевать на правила и мораль, когда на кону стояло благополучие моей дочери. Я защищала своё гнездо так, как умела, и если для этого нужно было признать его мёртвым — я это сделала. Потому что живым он нам не помогал.

Я сглатываю вязкую, горькую слюну. В груди всё жжёт от несправедливости. С огромным усилием заставляю себя дышать, глядя на его равнодушное лицо. Вдруг до меня доходит: стоять здесь и устраивать этот дешёвый спектакль перед «новой пассией» — бессмысленно.

Ему не понять этого страха, когда не знаешь, чем завтра кормить ребёнка. Он-то себе пристанище нашёл. А я просто пыталась выжить в той пустоте, которую он после себя оставил.

– Может, мы уже поговорим наедине? – выговариваю я, и мой голос звенит от напряжения, хотя я из последних сил стараюсь сохранить лицо. – Или будем и дальше разбираться в подъезде на потеху соседям?

Я выразительно киваю на Аню. Малышка очень устала.

– У меня ребёнок, вообще-то. Она есть хочет, Егор. Мы сюда не прогулочным шагом через парк шли, – в моем голосе против воли проскальзывает бабья обида, которую я так хотела скрыть.

Он смотрит на меня долго. Тяжело. Потом переводит взгляд на девочку и снова на меня. И я жду. Жду хотя бы тени, хотя бы крохотного отблеска того парня, который когда-то не мог от меня оторваться.

Но он говорит совсем другое. Говорит так, будто выносит приговор.

– Я ничего не понимаю про выплаты, о которых ты сейчас щебечешь, – произносит он глухо. – И это, Ника, исключительно твои проблемы. Твои и тех судов, которые ты окучивала.

Меня будто ледяной водой обливают. С головы до ног. Кожу обдает холодом, а сердце на миг просто перестает биться.

– Мои? – переспрашиваю шепотом, не веря собственным ушам. – Ты серьезно? Ты считаешь, что всё это — только моё?!

– Да, – он кивает, и в этом жесте столько обыденности, что мне хочется закричать. – Я вернусь в город. Мы встретимся. На нейтральной территории. И спокойно всё обсудим.

Спокойно. Обсудим.

Я сначала не верю, что это произнес человек, которого я оплакивала. А потом внутри срывает клеммы. И на место отчаяния приходит ледяная ненависть.

– Ага, – я выдавливаю из себя усмешку, которая больше похожа на оскал. – Конечно. Кофе в ресторане попьём. Поговорим о погоде. Ты мне ещё цветы принеси, Егор. Для полноты картины. За возвращение с того света.

Голос начинает предательски дрожать, и это бесит меня ещё сильнее. Я злюсь. До белой пелены в глазах, до мелкой, противной тряски в коленях.

– Ты вообще соображаешь, что происходит в этой реальности, а не в твоём уютном мирке?! – голос срывается на резкий, почти надрывный тон. – Это не просто «обсудим»! Это подлог, это незаконное обогащение, это куча дерьма, которое теперь выльют на голову твоего ребёнка!

Я дёргаю плечом, на секунду отстраняя Аню, чтобы она не видела моего перекошенного лица, но тут же испуганно прижимаю её обратно, чувствуя её маленькое, доверчивое тепло.

– На неё, слышишь?! Всё это повесят на неё! Ей с этим жить, если меня посадят за то, что я просто пыталась нас прокормить, пока ты тут играл в героя-невидимку!

Он хмурится. Между бровей пролегает глубокая, жёсткая складка, но он продолжает молчать. Эта его выдержка, ледяное спокойствие, за которым не разглядеть ни тени раскаяния, выводит меня из себя окончательно. Сносит все последние заслоны.

– Откуда я могла знать, что ты жив-здоров, чёрт тебя дери?! – кричу я, и слова вылетают огненными брызгами, быстрее, чем я успеваю их фильтровать. – Ты исчез! Просто перестал существовать! Ни звонка, ни весточки. Ничего! Тебя признали погибшим официально, со всеми печатями и подписями! Я три круга ада прошла, чтобы выбить нам хоть какую-то копейку!

Я делаю глубокий, судорожный вдох, и меня несёт дальше, в самую бездну.

– А ты, оказывается, тут… – я обвожу яростным жестом его самого, эту тесную, пропахшую чужим уютом квартиру, и эту женщину, застывшую в тени, – по койкам прыгаешь и новую жизнь строишь! На обломках старой, которую ты просто выбросил за ненадобностью!

Тишина падает на нас, тяжёлая, душная, пахнущая гарью моих надежд.

Я стою, тяжело дыша, и чувствую, как руки трясутся так, что их невозможно спрятать. Горячие и едкие слёзы подступают к горлу. Уже не те, что я репетировала перед зеркалом, чтобы разжалобить его. Это слёзы выпотрошенного человека.

И именно в этот момент, в этой удушливой тишине, мне становится по-настоящему страшно. Потому что сквозь ярость и обиду прорастает одно-единственное, уничтожающее