кухню, Клавдия окинула взглядом необъятный фронт работ. Печь давно не топилась, но отступать было некуда. Нащупав на закопченной полке огниво и кресало, она умело подложила к поленьям щепок и, легонько ударяя кремнем, высекла первый сноп искр. Вскоре в чреве печи весело затрещало пламя, разгораясь все ярче и жарче. Тяга оказалась на удивление хорошей, и у Клавдии отлегло от сердца: угореть никому не грозило.

Первым делом отмыла кухню до блеска. Поставив вариться последний кусок вяленого мяса, жалкий осколок былой роскоши, Клавдия решительно двинулась в большой зал. Открыв ставни настежь, она сорвала пыльные шторы и бросила их в груду. «Завтра постираю!» — подумала женщина, окидывая комнату цепким взглядом. А сейчас предстояло смести паутину с углов, смахнуть толстый слой пыли со стен, пройтись везде влажной тряпкой, вымыть мутные окна и натереть до блеска полы.

На втором этаже сил хватило лишь на одну комнату, ту самую, где они решили переночевать вместе: кровать оказалась на удивление широкой, женщины обе худенькие, а малютка преспокойно заснет в плетеной корзинке у изголовья.

Накормив ребенка и поужинав, Клава с любопытством вышла осмотреть запущенный приусадебный участок, а Ниби, заметив усталость на осунувшемся лице молодой хозяйки, молча принялась за грязную посуду, по-матерински заботясь о ней.

«Как же хорошо, что я здесь оказалась весной, успею огород посадить!» — подумала Клава и замерла, подняв голову. За покосившимся штакетником плескалось озеро. На закате, когда солнце, словно расплавленное золото, коснулось горизонта, оно преобразилось до неузнаваемости. Вода, жадно поглощая и отражая багряные лучи, наполнилась неземным теплом, отливая то бронзой, то медью, то розоватым перламутром. Лежала тихо, словно завороженная, лишь легкая рябь пробегала по глади, да изредка вздрагивала от плесканувшей рыбы. Деревья на берегу, замерли, словно чувствуя таинство тишины.

— Светлое озеро! — тихо произнесла Ниби за спиной. — Когда-то святыня для всех оборотней, а теперь просто гладь воды…

— Расскажешь? — не оборачиваясь к старушке, спросила Клава.

— Давным-давно, когда моя прабабушка была ростом с твою Ираю, случилась история, перевернувшая мир двуликих. В лучшие времена, раненные в битвах, не сумевшие завершить обращение, приходили сюда, к Светлому озеру, и Создатель помогал им обрести силу. Сюда же шли те, кто желал связать судьбы. Если любовь была истинной, то после омовения в водах озера на запястьях появлялся узор — переплетение диковинных завитков и цветков с нераскрывшимися бутонами. Каждый бутон означал жизнь, что они подарят миру.

Нария из клана ланей и Аскур из клана медведей полюбили друг друга, но их семьи враждовали и о союзе не могло быть и речи. Однако любовь их была сильнее древней ненависти. Они решили, что венчание у Светлого озера разорвет оковы вражды. Улучив момент, сбежали к заветному месту. Взявшись за руки, вошли в воду и увидели, как на коже проявился брачный узор.

Вдруг лес вздрогнул, зашумел, и стрела, словно из ниоткуда, пронзила два любящих сердца насквозь, окрашивая воды святого озера кровью. Взметнулась вода, закружилась в яростном вихре и, подхватив тела влюбленных, утянула их на самое дно. С того часа магия Светлого озера покинула мир.

— Озеро покарало тех, кто осквернил любовь?

— Да, и кто знает, сколько еще двуликим искупать вину, чтобы вернуть милость Создателя…

Ниби помолчала, потом заговорила тихо, спокойно.

— Послушай меня, девочка! Я чувствую приближение конца и принимаю его. Мне остался год, не больше. Первородные уходят не так, как другие расы. После смерти обращаемся в прах. Собери его и развеешь над озером.

— Ниби, ты еще крепкая! Зачем ты так говоришь? Если плохо, то мы найдем лекаря, он вылечит тебя! — растерянно проговорила Клава, а в глазах плескался страх. Она знала: иные предчувствуют тень смерти задолго до того, как ледяное крыло коснется их. Свекровь, обливаясь слезами, провожала их после отпуска, твердила как заведенная: «Больше никогда вас не увижу». Пророчество сбылось неумолимо: через три месяца родственница тихо угасла во сне. И сейчас слова этой ветхой женщины, словно осколок стекла, пронзили сердце Клавы. Единственный человек, чьей душе она открывалась без остатка, кому доверяла безоглядно.

— Не печалься, милая, все мы когда-нибудь там будем, но я тебя не брошу, буду помогать!

— Но ты же говорила, что уйдешь…? — Клава изо всех сил сдерживала слезы.

За время их скитаний нянечка стала единственным человеком, которому она могла доверять. Остаться одной в этом жестоком мире казалось немыслимым, особенно с ребенком на руках.

Да, она была сильной, ее дух был крепок, но разве ей были чужды человеческие слабости? Разве могла она не бояться за себя, за своего ребенка?

— Даже оттуда можно сделать что-то хорошее, поверь мне! — Нянечка ободряюще похлопала Клаву по плечу и, повернувшись, направилась к дому. Клава же осталась стоять, неподвижно глядя на безмолвную гладь озера. В голове, словно эхо, звучали строки Таи Полянской:

Хрупко-сиреневый покой стелился утром ранним,

К земле великой и святой спускался он бескрайним.

И розовеющие дали, внимая тишине,

Несмело утро обнимали, стремясь к родной земле.

Там, зачаровывая сказкой, забыв себя саму,

Заря великой, нежной лаской взирала наяву.

Преображало озеро немую благодать,

Сиреневым и розовым пытаясь передать…

Глава 7

Лето ушло незаметно, уступив место дождливой осени, а та плавно перетекла в зиму с её колючими метелями и хрустальными морозами. Солнце, яркое, но бессильное, лишь подсвечивало ледяное зеркало озера, манящее своей обманчивой гладью. Лёд казался тонким и хрупким, но нянюшка уверяла, что так было всегда. Светлое озеро, словно живое, никогда не сковывалось крепким ледовым панцирем, если не считать узкой кромки у берега. Когда-то детвора, полная любопытства, донимала стариков вопросами о причине этой странности. Те лишь гладили свои серебряные бороды и в недоумении пожимали плечами, не находя ответа.

Клава проснулась, повинуясь годами выработанной привычке, на рассвете. За окном царила густая тьма, но на тёмно-синем небосклоне мерцали редкие, но яркие звёзды. Всё вокруг дышало покоем. Накормив грудью подросшую дочь, Клава спустилась на кухню, чтобы подбросить дров в печь. К утру в доме становилось зябко: поленья прогорали, жар углей остывал. Летом они усердно запасались лекарственными травами, но болеть всё равно не хотелось.

Растопив печь, женщина спустила дочь со второго этажа и усадила в самодельный манеж, бросив несколько деревянных игрушек, найденных на чердаке.

— Играй пока, а мама завтрак приготовит.

— Ма-ма-ма-ма, — пролепетала девочка, пытаясь встать на ножки.

— Да, милая, «мама», — Клава с нежностью взглянула на малышку и принялась за работу.

Взяла несколько яиц, молока, щепотку соли и сушёного укропа, взбила всё вместе и вылила на сковороду. Открыв заслонку,