каждая сама по себе, и я вожусь с ней только из принципов гуманизма…

Вячеслав устроился в кресле напротив. Он не произнёс ни слова, будто чувствовал, что любое неловкое движение может спровоцировать взрыв. Сидел, положив руки на подлокотниках, чуть наклонившись вперёд, наблюдая за нами без тени любопытства.

Мне следовало бы что-то объяснить. Сказать хоть пару слов. Но язык прилип к нёбу, мысли путались. И только когда пауза затянулась слишком надолго, молодой человек наконец сам заговорил:

— Я… случайно услышал ваш разговор. Не специально. Просто вы… достаточно громко разговаривали.

Я вздрогнула от его голоса и нехотя кивнула, не отрывая взгляда от Машиного лица, хотя пальцы судорожно сжали полотенце.

— Это ваша сестра?

Я снова кивнула.

— Может, стоит вызвать скорую?

Покачала головой.

— Нет. Сейчас пройдёт. Она… не впервые так.

Да, обмороки у Маши были и раньше. Подводило давление — падало без предупреждения, приводя к такому эффекту. Я настаивала на обследовании, но сестра категорически не хотела в больницу…

Что ж, теперь не буду настаивать. Наши связи порваны. Навсегда…

Боже,а что потом? Что мне делать, когда она очнётся? Как снова смотреть ей в глаза? Как выдержать очередной виток Машиного театра, Машиных слёз, Машиного «Катюша, прости»?

Сидеть рядом с ней, держать в руках компресс, отжимать ткань и при этом чувствовать, как будто кто-то снова вставил в твоё сердце нож, да ещё и поворачивает лезвие — это было слишком.

Я почувствовала, как моё дыхание сбилось, и подняла взгляд на Вячеслава. Он всё ещё сидел в том же положении, с сострадательным выражением лица.

Я опустила глаза, не в силах выдерживать ни его взгляда, ни эту тишину, натянутую, как проволока. Но ничего не ответила. Не хотелось произносить ни одного слова. Ни подтверждать, ни оправдываться.

Молодой человек всё понял.

— Ничего не говорите, — негромко произнёс он после паузы. — Видимо, это болезненная тема.

Задержал взгляд на моём лице, будто хотел сказать ещё что-то, но сдержался. Потом мягко добавил:

— Могу ли я ещё чем-то помочь?

Я кивнула, почти не глядя на него:

— Да… Вызовите, пожалуйста, такси.

Он не стал задавать вопросов. Просто коротко кивнул в ответ, развернулся и вышел во двор звонить.

Когда мы остались с Машей в гостиной вдвоём, воздух вокруг нас как будто сгустился. Стал вязким, как перед грозой. Я выпрямилась, сдерживая дрожь, и холодно, чётко произнесла:

— Можешь больше не притворяться. Твои ресницы дрожат.

Маша тут же распахнула глаза и резко присела. Глаза были красными, воспалёнными — видимо, от слёз. Но плакала она от раскаяния или от страха оказаться мной отвергнутой? Я уже не могла — и, кажется, не хотела — разбираться.

Смотрела она на меня с трагической, отчаянной мольбой. Глаза как у заблудившегося щенка, которого выкинули на улицу.

— Думаю, объяснять ничего не требуется, — сказала я сухо. И, не дожидаясь её ответа, добавила: — Сейчас приедет такси. Ты отправишься к себе на квартиру.

— Нет, Катя! Нет!!! — взвизгнула она почти по-детски, соскользнула с дивана и кинулась ко мне, вцепилась мне в ноги, как будто я была её единственным спасением. — Не прогоняй меня! Я без тебя жить не могу!

Я смотрела на неё сверху вниз, и в груди всё сжималось. До тошноты. Потому что я помнила, как мы делили одну кровать в детстве, как она прижималась ко мне, когда боялась грозы, как я защищала её от дворняг и соседских мальчишек. Я помнила — и всё равно процедила сквозь зубы с презрительной усмешкой:

— Надо было подумать о последствиях до того, как ты легла с моим мужем!

Господи, если бы нас сейчас видели родители… Их сердца были бы разбиты…

Я кое-как отцепила от себя это хнычущее, сопливое существо, которое держалось за меня, будто за последнюю соломинку. И именно в этот момент послышалось смущённое покашливание. Вячеслав стоял на пороге, явно не зная, как себя вести.

— Простите, — произнёс он тихо, с неловкой ноткой в голосе.

Я обернулась. И тут же ощутила, как во мне вскипает стыд. Как всё это выглядит со стороны? Холодная стерва, которая бессердечно прогоняет заплаканную девочку? Строгая, ожесточённая, не готовая простить несчастную???

Ну и пусть. Плевать. Пусть хоть весь мир осуждает меня. Пусть все отвернутся. Я согласна!

Пусть меня называют жестокой, черствой, равнодушной. Но я не могу простить такого чудовищного предательства.И никогда не смогу.

Вячеслав отвёл глаза и сдержанно сказал:

— Такси приедет через десять минут.

И ушёл. Но не к себе, а просто — во двор. Будто желал побыть здесь до победного конца.

Господи… Он меня поддерживает? Правда? Он — чужой человек, по сути, с которым мы знакомы всего ничего…

Эти мысли вдруг с силой пробили мою внутреннюю оборону. По лицу тихо, беззвучно, как тёплый летний дождь, потекли слёзы. Не от жалости к Маше. Не от боли, даже. А от того, что кто-то оказалсяна моей стороне .

Пришлось отвернуться, чтобы Маша не увидела этих слёз…

Глава 11 Предложение от соседа…

Глава 11 Предложение от соседа…

Я поспешно вытерла слёзы и, не поворачиваясь, бросила через плечо:

— Маша, уходи. Если ты не уйдёшь, я засуну тебя в такси силой!

Сестра всхлипнула и начала рыдать.

— Ты не понимаешь, Катя, — сквозь рыдания говорила она. — Я… я имею с тобой такую эмоциональную связь, которую невозможно порвать. Я не могу находиться одна. Мне крышу сносит…

Я слушала её и искренне недоумевала. Мы могли не видеться неделями — и у неё всё было в порядке. А тут вдруг появилась «эмоциональная связь»? Что же это за связь такая, если она не помешала ей уничтожить меня?

Я повернулась к ней.

— А эта твоя «связь» там случайно к совести не взывала, когда ты чужую семью разрушить собралась, а? — процедила сквозь зубы.

— Просто… просто у тебя всегда было всё лучшее! — Маша поднялась на ноги, и её глаза тоже засверкали. — Ты всегда была лучше меня! В тебя влюблялись парни, которые нравились мне. В тебя влюбился Димка из-за второго подъезда, хотя он был младше тебя на три года. Ты получила работу, о которой я могу только мечтать. Ты лучше меня училась в школе, и учителя тебя обожали… А я… а я… У меня не получалось! Я пыталась быть как ты! Мы всё-таки сёстры… Я пыталась