Наконец Дионисию это надоело. Во время пира он посадил Дамокла на своё место, казавшееся таким завидным, и тот с ужасом увидел, что прямо над его головой на тонком конском волосе висит остро отточенный меч. В ужасе Дамокл вскочил и бросился прочь. А Дионисий объяснил, что меч олицетворяет опасности, которым постоянно подвергается человек, несущий бремя власти, несмотря на внешне безмятежное и счастливое существование. С тех пор Дамокл больше не завидовал. Кто ж будет завидовать человеку, над которым висит дамоклов меч?

Острота и опасность дамоклова меча, грозящего Мору, усугублялась тем, что лорд-канцлер не был послушным исполнителем королевских указаний. То и дело у него с монархом возникали размолвки. Иногда Мор даже просил об отставке. Но Генрих VIII до поры до времени был к нему благосклонен. Он даже частным образом посещал дом лорда-канцлера в Челси, тогдашнем предместье Лондона. Вот подлинные слова короля: «Не в наших намерениях, Мор, делать вам неприятное; напротив, мы рады, если можем сделать для вас что-нибудь хорошее».

Но автор «Утопии» не обольщался. Самовластный и хитрый Генрих не был для него тайной за семью печатями:

– Он не задумываясь отрубил бы мне голову, если бы этой ценой мог приобрести хоть что-нибудь.

Ждать оставалось не так уж долго. В 1532 году король решил развестись с Екатериной Арагонской и жениться на фрейлине Анне Болейн. Чтобы развод считался законным, его должен был утвердить глава католической церкви папа римский. Тот не хотел, да и не мог этого сделать.

И тогда Генрих объявил себя главой церкви в Англии и сам утвердил свой развод!

Возмущённый беззаконием, Мор отказался присягнуть королю как верховному главе церкви, возвратил большую печать лорда-канцлера и, что возмутило монарха больше всего, демонстративно не явился на коронацию Анны Болейн. Его арестовали и заключили в главную тюрьму королевства – Тауэр.

Но за что, собственно, было судить Мора? И тогда парламент под давлением Генриха VIII начал «улучшать» законы на ходу и срочно принял «Акт об измене», согласно которому таковой стали считаться любые слова, написанные или сказанные против короля, королевы и их наследников. Перед обвинением теперь открывались поистине необозримые возможности. И суд состоялся.

Англия ХVI века – это вам не остров Утопия. Судьи здесь не избирались, а высочайше назначались. И конечно, быстро и безропотно вынесли приговор Томасу Мору: «Влачить по земле через всё лондонское Сити в Тайберн, там повесить его так, чтобы он замучился до полусмерти, снять с петли, покуда он ещё не умер, отрезать половые органы, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности. Затем четвертовать его и прибить по одной четверти тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на Лондонском мосту».

Мору было обещано прощение за покаяние. Он отказался, заявив, что каяться ему не в чем.

Когда ему сообщили о замене мучительной казни отсечением головы, он коротко попросил поблагодарить короля за милость.

6 июня 1535 года, выходя на казнь из ворот Тауэра, он столкнулся с какой-то горожанкой, которая, не разобравшись в ситуации, стала спрашивать о судьбе своей просьбы, поданной ещё лорду-канцлеру Мору. Улыбнувшись, приговорённый ответил:

– Добрая женщина! Король так снисходителен ко мне, что через каких-нибудь полчаса освободит меня от всех обязанностей и, вероятно, лично займётся твоими делами.

Подойдя к лестнице, ведущей на эшафот, Мор обратился к помощнику палача:

– Помоги мне взойти, а спуститься вниз я постараюсь как-нибудь сам.

Преклонив голову на плаху, сказал палачу:

– Дай-ка мне устроить бороду поудобнее, уж она-то ни в чём не виновата… А теперь целься хорошенько, чтобы не осрамиться, шея у меня коротковата.

Меч – не дамоклов, а двуручный палаческий меч – опустился. Исполнитель казни поднял над плахой отрубленную голову Мора. Друзья в последний раз увидели её: с тёмно-золотистой шевелюрой, довольно редкой бородой, широко открытыми голубовато-серыми глазами…

«Мор, – писал современник, – человек редкостной учёности и ума ангельского». Через четыреста лет англиканская церковь причислит его к лику святых. А слово утопия – фантазия, несбыточная мечта – разлетится по миру ещё раньше. К ХIХ столетию даже сформируется целое научное течение – утопический социализм. Его основоположники – были француз Франсуа Мари Шарль Фурье и англичанин Роберт Оуэн. По мысли Фурье, грядущее государство будет делиться на трудовые общины – фаланги. Члены фаланг – и мужчины, и женщины – во всём равны, всем владеют совместно, живут во дворцах-фаланстерах: вместе работают, вместе отдыхают, вместе воспитывают детей…

Эти идеи захватили многих. Русский социалист Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский попытался в 40-х годах XIX века воплотить утопические планы в жизнь: попробовал организовать такую фаланстеру для крестьян своего родового имения. Однако толку из этого не вышло. Пока на средства помещика-социалиста строился большой бревенчатый дом с общими сенями и одной на всех обитателей кухней, землепашцы, низко кланяясь, благодарили барина за попечение да вздыхали. В ночь же перед переездом семей в новое жилище фаланстера почему-то ярко вспыхнула и сгорела дотла. От утопических хором остались только головешки. Крестьяне ухмылялись в усы, вероятно нутром понимая, что, как говорил близкий знакомый Петрашевского Фёдор Михайлович Достоевский, «жизнь в фаланстере хуже всякой каторги».

Так что на реальной почве утопию построить не удалось. Недаром, придумывая свой остров, Томас Мор срастил два греческих слова: ou (нет) и topos (место). Утопия, в переводе на русский – Нигделия.

О чём поют канарейки

Сидит канарейка в клетке, заливается, чистит ярко-жёлтые пёрышки. Ничего не знает о происхождении своего имени. А оно – географическое. А если смотреть глубже, то ещё и древнеримское.

Будем смотреть глубже. По-латыни «канис» – «собака». Оттуда позже перешло это слово в испанский и португальский языки. В ХV веке испанцы и португальцы считались самыми опытными в Европе моряками. Исследовав прибрежные воды, выбрались они в океан, плыли дальше и дальше.

Будем плыть дальше. В 1402 году испано-португальские корабли открыли в Атлантическом океане у северо-западных берегов Африки группу островов. Матросы сошли на берег. Но не величественная вершина действующего вулкана Санта-Крус-де-Тенерифе, возвышающаяся почти на четыре тысячи метров, поразила их, а громкие звуки. Вы, наверное, думаете, что это было пение канареек? Вовсе нет!

Путешественников потряс нескончаемый лай, доносившийся из зарослей. Это лаяли дикие псы, завезённые на острова в незапамятные времена. Капитан достал карту, нанёс на неё очертания открытых земель и написал название: Собачьи острова. По-испански – Канарские. А канареекк на Канарских островах обнаружили много позже.

Сидит себе в клетке