сюжетом. Итак, «Аз и ферт». Аз – старое название буквы «А», ферт – буквы «Ф». Они были выгравированы на прекрасном фарфоровом сервизе, который отставной капитан Мордашов, герой пьесы, решил дать дочери в приданое. А для этого всего-то надо было подыскать жениха с подходящими инициалами. И вот, попадая в смешные ситуации, преодолевая множество трудностей, Мордашов наконец находит Антона Фадеева – молодого человека весьма достойного поведения, да к тому же приглянувшегося невесте. Всё готово к свадьбе, но – о ужас! – оказывается, фамилия Фадеева пишется с фиты! Не с ферта, а с фиты! Хлопоты оказались напрасными… Впрочем, всё кончилось хорошо. Но буква – на этот раз отсутствующая в алфавите – сыграла в судьбе водевиля роковую роль. Заключённая в нём шутка стала непонятной и, следовательно, несмешной.

Ещё после вступления декрета в силу потеряло смысл выражение «выучить на ять» – знать на зубок.

А как же «поставить точки над i» – то есть внести полную ясность? Если воспринять это выражение на слух, да ещё и впрямь расставить точки – хотя бы в только что прочтённых вами словах – получится, наоборот, полная неясность, сплошные «и краткие» (й). А вот если расставлять точки над «i» – совсем другая картина.

Впрочем, исчезновение букв из алфавита принесло и некоторые приобретения. Скажем, в русской литературе появились два произведения, носящие одинаковое название, – роман Льва Николаевича Толстого и поэма Владимира Владимировича Маяковского. До 1918 года они назывались по-разному: у Льва Николаевича – «Война и миръ» (спокойствие, согласие), а у Владимира Владимировича – «Война и мiръ» (вселенная, весь белый свет). Маяковский не повторял Толстого, а, скорее, полемизировал с ним. Когда слова стали писаться одинаково, значения их сделались практически неотличимы.

Вот что порой может сделать с миром одна буква.

Просто водевиль какой-то!

Остров, которого нет

Где-то далеко на западе в просторах океана расположен замечательный остров Утопия. Поведал о нём ещё в 1516 году некий Рафаил Гитлодей, матрос, участник всех экспедиций знаменитого Америго Веспуччи, повидавший много диковинного. Но такой диковинкой, как Утопия, был поражён даже он.

Гитлодей рассказывал, что там не существует частной собственности, богатства острова принадлежат всем гражданам. Каждый пользуется ими по потребности, даже не как при социализме, когда распределение производится по труду, а как при коммунизме – бери сколько надо, а брать больше, чем нужно, никому и в голову не приходит. В Утопии установлен всего шестичасовой рабочий день, зато трудятся все здоровые без исключения, а больным обеспечены лечение и уход – разумеется, бесплатные. В основном утопийцы занимаются ремеслом и живут в городах, а на сельскохозяйственные работы выезжают поочерёдно, осуществляя, так сказать, на деле помощь города селу.

После работы граждане занимаются чем хотят – кто совершенствуется в науках, кто в искусствах, смотря какой у кого конёкк или хобби. Это, правда, не относится к рабам, которые выполняют самые тяжёлые и неприятные обязанности; в рабство обращаются либо преступники, либо военнопленные. А воюют утопийцы только тогда, когда появляется необходимость защищать собственную территорию.

Все государственные должности, включая судей, у них выборные. Священников тоже избирают голосованием и религию можно исповедовать любую.

Утопийцы презирают золото – из него делают только цепи для рабов и отхожие места. Женщины на острове пользуются равными с мужчинами правами…

В общем, как говорил Рафаил Гитлодей, «я убеждён, что нигде нет такого превосходного народа и более счастливого государства». Я другой такой страны не знаю…

И опытный моряк был совершенно прав. Такого острова вообще нет и никогда не существовало. Недаром собеседник Гитлодея, говоря, что хотел бы видеть и другие страны устроенными так же, как Утопия, с печалью добавлял: «Я более желаю этого, чем ожидаю».

А ещё собеседник Рафаила сетовал: «При неоднократном и внимательном созерцании всех процветающих ныне государств я могу клятвенно заверить, что они представляются ничем иным, как заговором богачей, ратующих под вывеской и именем государства о своих личных выгодах».

Собеседник Гитлодея, англичанин Томас Мор, знал, что говорил. Он, кстати, Гитлодея выдумал. И тот остров тоже. И описал всё это в сочинении, изданном в 1516 году под названием «Золотая книга, столь же полезная, сколь забавная, о наилучшем устройстве государства и новом острове Утопия». Сочинил он эту книгу от великой печали.

В Англии в те времена было не всё хорошо. Законы попирались. Тираны властвовали. Богатеи богатели. Народ нищал. «Что же ещё остаётся несчастным людям, – восклицал Мор, – как не воровать и попадать на виселицу или скитаться и нищенствовать?» Последнее, впрочем, тоже не всегда спасало от петли – при «просвещённом» короле Генрихе VIII было повешено семьдесят две тысячи бродяг и нищих! А уж при его непросвещённом предшественнике…

Как раз при нём, при Генрихе VII, двадцатишестилетний выпускник Оксфорда и Лондонской юридической школы Томас Мор был избран депутатом палаты общин английского парламента. Королю непрестанно были нужны деньги. И в 1504 году он потребовал утверждения новых расходов, обосновав это необходимостью трат на посвящение в рыцари своего старшего сына Артура. Канцлер казначейства, как водилось тогда, явился в парламент с кожаным мешком и произнёс речь о состоянии финансов. Мешок этот назывался «бюджет». Потому-то смета доходов и расходов государства, предприятия, семьи и поныне именуется бюджетом. Но не будем отвлекаться.

После канцлера слово взял депутат Мор. Он говорил горячо, он говорил резко, он говорил правду. Он говорил, что в рыцари Артура посвящали пять лет назад – в 1498 году, а в 1503, что, конечно, очень печально, наследник скончался…

Парламент отклонил требование короля; ему доложили, что «какой-то мальчишка разрушил весь замысел». Томас, опасаясь высочайшего гнева, на время оставил политику, а парламент распустили. Так он впервые столкнулся с государственным устройством и монаршей волей.

Воцарение Генриха VIII вернуло Мора в политику. Его приблизили ко двору, возвели во дворянство, назначили членом тайного королевского совета, потом – спикером парламента, потом – канцлером герцогства Ланкастерского, потом – лордом-канцлером Англии. Мор сделался вторым человеком в стране! Но он не обольщался. Когда 25 октября 1529 года ему была вручена большая лорд-канцлерская печать, Мор сказал в ответной речи:

– Если бы не милость короля, я считал бы пребывание в новой должности столь же приятным, сколь Дамоклу был приятен меч, висящий над его головой.

Он имел в виду вот что. В III веке до нашей эры в Древней Греции, в городе Сиракузы правил Дионисий Старший. Один из его приближённых, Дамокл, ужасно правителю завидовал.