от Николая Александровича Булганина — заместителя председателя Совета министров СССР.

Гнев Абакумова не ведал границ, когда сотрудники МГБ осмеливались ссылаться на подобные директивные документы, под которыми стояла подпись одного из заместителей Сталина по Совмину. Но зато возможности Виктора на данный момент поистине поражают. И доверие вождя еще не потерял. Вполне вероятно, что пост министра государственной безопасности Абакумов рассматривал как трамплин для более высокого прыжка и осуществления неких узурпаторских замыслов. Интересно, всплывут они в моей памяти? Или так глубоко спрятаны, что только залезши в подсознание, можно его понять.

Так что не суетись и начинай грести!

В первую очередь нужно ознакомиться с аппаратом, с которым придется работать. Понять возможности и сверхвозможности для начала политической борьбы. Хрен вам — а не тело и душу министра! Беру папки и начинаю изучать дела. Бумаги на подпись я рассмотрел быстро. Помогли навыки скорочтения, которые я еще больше усовершенствовал в теле Ильича. Подписал. Уже умный и нашел чем писать, чтобы не позориться. Самая простая конструкция и самый минимальный дизайн был у советской школьной перьевой ручки: круглая деревянная палочка с металлической трубкой на нижнем конце, в зазор между палочкой и металлической пластиной устанавливалось сменное перо. В советской школе до 70-х годов ХХ века обучение письму начиналось с правил правильного владения перьевой ручкой. Учили разводить чернила, правильно держать ручку и обмакивать перо. Каждая буква имела свое графическое изображение с конкретизацией тонких линий и элементов с нажимом.

Я еще даже успел застать это время в начальных классах, но использовал уже авторучку. Затем пришел прогресс, шариковые ручки и испорченный почерк. В СССР их производить только начинают, так что у меня импорт — американский Sheaffer Craftsman Touchdown с позолоченным пером. Вчера нашел перо и тут же опробовал. И что интересно, такая же стоит здесь в наборе. Полностью заправленная, рядом несколько остро отточенных карандашей. Люблю порядок! В столе нашел чистую бумагу и блокноты. Ключ от сейфа у меня был в кармане. Но обследовать его пока некогда. Нужно сначала закончить с текущими бумагами. Два документы из папки на подпись отложил отдельно. Просмотрел документы для ознакомления. Рапорты о выполненных заданиях. Видимо, давал их лично. Вот этот отчет любопытен, откладываю в сторону, перевернув папку, чтобы не был виден его номер. Откуда взялось это невольное движение?

— Виктор Семенович?

На пороге появляется Чернов, киваю ему и показываю на стопку папок.

— Эти забирай, а вот по этим делам есть вопросы. Зайди после обеда.

— Понял.

— И пусть все заходят.

Тон разговора у нас деловой, но не отчужденный. Чернов это примечает и понимает, что моя мрачность не связана непосредственно с работой. Кто его знает, что там у высокого начальства случилось. Но слухи по зданию разносятся быстро. Руководители управлений заходят тихо, также тихо здороваются и рассаживаются. Никто не опоздал. Я жду, когда все соберутся, а пока рассматриваю всех припоминая. О большинстве мне хоть что-то известно, вдобавок всплывают «комментарии» реципиента. Не знаю точно, как в случае попаданства работает память, но это удобно. Старая личность тебе мало мешает, но зато дает массу информации. Благодаря ей я на первых порах использовал аппаратные навыки Брежнева. Тот любил висеть на телефоне часами, зато многие из его собеседников были убеждены, что Ильич к ним благоволит и не чужд симпатии. Для людей любого склада характера это важно. Это и помогло мне выиграть в конце шестидесятых схватку «под ковром», да и позже в открытую. Ну и память у настоящего Брежнева была отличная, дай бог каждому. Человек на свое место попал не просто так.

Здесь же иные времена, и иные правила.

Глава 4

9 августа 1948 года. Москва. Лубянка. Внедрение

Память услужливо подсказала, как необходимо вести заседание. Будто бы плохое настроение помогло сгладить неровности. На рабочем совещании — заместители министра, руководители управлений. Доклады в основном короткие и чисто по делу. Некоторые во время них поглядывают на меня, ожидая вопросов, но я задумчиво держу карандаш в руке, пока включаясь в дело. Опыта работы в органах не так много. Информбюро не в счет, там чаще была политика и экономика. Оперативными разработками занимались другие. Но здесь никто и не ждет от меня постоянных поправок. Ведущие руководители сидят ближе. В голове всплывает информация о каждом из них. Уже моя с поправками от реципиента. Пора начинать понимать, кто будет со мной и кто играет против меня. Нас точно ждут кадровые перемены.

Генерал-лейтенант Огольцов Сергей Иванович — заместитель министра госбезопасности СССР по общим вопросам. В 1923–1935 годах служил в Особых отделах ОГПУ, затем — в пограничных войсках НКВД, а в 1939 г. был назначен начальником УНКВД по Ленинграду: разбираться с «наследством» команды Ежова. Инициировавший это назначение Меркулов полагал, что человек «со стороны», каким был Огольцов, справится с этой задачей. Однако первым, чем Огольцов занялся, было «достреливание» тех заключенных, по делам которых уже были вынесены, но не исполнены, смертные приговоры, а также — отправкой в места отбывания наказания тех, кто ранее был осужден к лишению свободы или к ссылке, но не успел отправиться «по этапу». Следует отметить и положительный факт: приказом Огольцова было запрещено применение пыток в СИЗО и тюрьмах Ленинграда. Правда, в данном случае он лишь выполнял указанию Берии и Вышинского. Некоторые следователи НКВД, ранее замешанные в пытках, были привлечены к ответственности.

Еще одна характерная черта: С июня 1947 по 1951 года Огольцов член Бюро по въездам в СССР и выездам за границу при Совете Министров СССР, автор нормативных документов, до крайности затруднивших выезд из СССР, особенно для евреев. «Верхом» такого «законотворчества» Огольцова стало введение своего рода «налога на евреев»: гражданин еврейской национальности обязан был внести в доход государства сумму, «компенсирующую» расходы на получение им образования, жилья, и тому подобного — без него он не имел права выехать из СССР. Все это противоречило Конституции СССР, но Огольцов пользовался покровительством Жданова, сделавшего русский великодержавный шовинизм «стержнем» своей политики; после смерти Жданова Огольцова поддерживал Абакумов, а затем — негласно — сам Сталин.

3 апреля 1953 г. был арестован по обвинению в убийстве Михоэлса, Постановлением ЦК КПСС от 6 августа 1953 г. освобожден и в январе 1954 г. уволен в запас МВД. Такой вот типичный чекистский кадр. Но мне предан. Так что пишу его в «Плюс»

Еще один генерал-лейтенант — Блинов Афанасий