Я пожал плечами, стараясь не выглядеть слишком гордым или, наоборот, скромным до неприличия.

— Сражение — громко сказано. Так, перестрелка.

— Скромничает! — Мануэль подмигнул Пабло.

Пабло присвистнул.

— Вот это да! Хорошо вы там время проводите, а у нас тут скучно.

Я почувствовал, что разговор уходит в опасную сторону — ещё немного, и меня начнут расспрашивать о подробностях, которых я не хотел касаться.

— Случайность, — сказал я твёрдо. — Повезло.

Молодые люди переглянулись, но допытываться не стали. Вместо этого Мануэль, явно желая сменить тему, заговорил о другом.

— А вы, дон Эрнесто, надолго в Мериду? Если позволите совет: обязательно посетите все наши достопримечательности, особенно ресторан «Карменсита». Там прекрасное обслуживание и кухня.

— Да, иногда туда приходят почтенные сеньоры со своими дочерями, в некоторых можно влюбиться с одного взгляда, правда, Пабло?

Пабло хмыкнул и пожал плечами, скрывая выражение своего лица за бокалом с красным вином.

— А вы сами, дон Эрнесто? — Мануэль повернулся ко мне с хитрым прищуром. — Есть у вас дама сердца?

Я замялся. Какая, блин, тут дама сердца, выжить и то уже счастье.

— Нет пока. Не до того было.

— Ну, это дело поправимое! — оживился Мануэль. — Если останетесь в Мериде хоть на несколько дней, я вас познакомлю с такими красавицами… У моего дяди три дочери на выданье, и все, как на подбор. Особенно младшая, Исабель. Вы бы видели её глаза!

— И приданое у неё будь здоров, — вставил Пабло с ухмылкой. — Только вот сама она… как бы это помягче… с характером.

— Зато не скучно! — отрезал Мануэль. — Скучная жена — это хуже засухи на плантациях, верно, дон Эрнесто?

Я рассмеялся, впервые за долгое время.

— Пожалуй, вы правы.

Мы ещё долго сидели у фонтана, болтая о всякой всячине. Мануэль рассказывал о новом оружие, хвастаясь приобретённым буквально вчера винчестером. Пабло жаловался на ленивых индейцев, которые работают на его плантациях («С них надо спрашивать по- настоящему, а не сюсюкать, как эти либералы!»), а потом разговор снова свернул на девушек.

Я слушал вполуха, но было приятно просто сидеть, пить вино и ни о чём серьёзном не думать. Солнце тем временем неумолимо клонилось к закату, тени становились длиннее, и воздух наполнился той особенной вечерней прохладой, которая приходит на Юкатан так внезапно, словно кто- то открывает огромный ледник.

— Ого, — Мануэль взглянул на небо и поднялся. — Мне пора, сеньоры. Отец станет ругаться, если опоздаю к ужину. Дон Эрнесто, рад был познакомиться. Надеюсь, увидимся ещё!

— Непременно, — ответил я, пожимая ему руку.

Пабло тоже засобирался, и вскоре я остался один у фонтана. Вокруг ещё шумели голоса, но мне вдруг захотелось тишины. Я допил вино, поставил бокал на столик и направился к выходу. Пора возвращаться в монастырь, к падре Антонио, к письмам и к той жизни, которая ждала меня впереди.

У выхода меня догнал слуга, вернул револьвер — заряженный, как и положено — и пожелал доброго вечера.

Я вышел на улицу. Город жил своей жизнью: где- то играла музыка, слышался женский смех, пахло жареным мясом из открытых дверей такуэрос и небольших ресторанчиков. И в этом шуме, в этой вечерней суете я вдруг почувствовал себя чужим. Моё место было не здесь. Моё место было там, где ждали настоящие дела. Я вскочил в седло и шагом направил коня к монастырю Сан- Франциско. Завтрашний день обещал оказаться долгим.

Самое главное — это правильно воспользоваться письмами, которые мне обещал падре, а дальше станет ясно.

Глава 4

Настоящий полковник

Полковник Рафаэль Мандрагон принадлежал к той редкой породе людей, для которых слово значило меньше, чем дело. Говорить он умел много, складно, на любую тему, от политики до женской красоты, но предпочитал молчать. Слишком долгая жизнь в тени приучила его к осторожности, а осторожность, как известно, любит тишину.

Родом он был из Оахаки, из тех краёв, где горы встречаются с небом, а индейская кровь течёт в жилах гуще испанской. Отец — потомственный идальго, чей предок когда- то приплыл с Кортесом и получил земли за верную службу. Мать — из племени миштеков, смуглая, молчаливая, с глазами, полными древней мудрости. От неё Мандрагон унаследовал эту цепкую память на лица и умение ждать. От отца военную выправку и презрение к смерти.

Он прошёл французскую кампанию, когда император Максимилиан ещё мнил себя властелином Мексики. Тогда они воевали не регулярной армией, а партизанскими отрядами, наскоро сколоченными из индейцев, бывших солдат и откровенных бандитов. Прятались в горах, нападали из засад, резали французские патрули и так же быстро исчезали, растворяясь в тумане и в вечности. Там он получил первый офицерский чин — не за выслугу лет, а за головы, снятые с врагов.

Потом была короткая карьера в федеральной армии, увольнение — пришёл Порфирио Диас и начал чистить военные ряды, сокращая всех, кто мог представлять угрозу его единоличной власти. Мандрагон попал под сокращение одним из первых. Слишком много знал, слишком умело держался в тени, слишком независимо смотрел на начальство. Диасу такие оказались не нужны.

Увольнение, поиск работы, горькое воспоминание старых навыков и… постепенное осознание, что умение убивать тоже может стать товаром. Сначала брался за мелкие поручения: припугнуть должника, выбить долг, сломать пару рёбер тому, кто забыл о субординации. Потом пошли заказы посерьёзнее.

Он работал чисто. Никакой грязи, никаких лишних свидетелей, никаких следов, ведущих к заказчику. Особую страсть питал к инсценировкам: самоубийства, несчастные случаи, пожары, где тело обгорает до неузнаваемости, а вместе с ним сгорают и все улики. Говорили, что однажды он устроил крушение дилижанса так искусно, что губернатор штата лично приезжал на место происшествия и прослезился над останками своего политического противника, не подозревая, что оплакивает хорошо проделанную работу.

Со временем к нему пришла репутация, а репутация привела людей. Теперь Мандрагон возглавлял небольшую команду — четверо отчаянных голов, готовых на всё за хорошую плату. Он не брал новичков, не обучал зелёных юнцов. Только проверенные, те, кто уже успел пролить кровь и не раскаялся.

Вот и сейчас, возвращаясь из Нью- Йорка на рейсовом пароходе «Монтесума», Мандрагон стоял у борта и смотрел на серо- зелёные воды Мексиканского залива. Ветер трепал полы его лёгкого пальто, солёные брызги оседали на лице, но он не замечал ни ветра, ни брызг, он думал.

Заказ, который