— Что там? — Эмма заглянула мне через плечо.

— Список покупок нашего дяди, — мрачно ответил я. — Только платил он не деньгами.

Мой палец замер на последней записи.

«Жемчужина 9. Цель: Молли Шторм. Результат: Ошибка. Донор: Амелия Флоренс. Статус: жива. Изъято: 15 звёзд.».

Я уставился на строчки.

Амелия…

Оказывается, она должна была быть ещё гениальнее. Виктор пытался обокрасть Молли Шторм, ту язву с молниями, но промахнулся и вытянул пятнадцать звёзд у Амелии. И она столько лет живёт, думая, что её текущий талант — это её предел, даже не подозревая, что её обокрали.

— Вот же урод, — выдохнул я.

— Ив?

— Ничего. Просто… наш дядя был тем ещё криворуким вором.

Я отложил книгу. Девять жемчужин. Восемь из них — наследие мертвецов, которым эти звёзды уже не понадобятся. А девятая…

Я нашёл её в мешочке. Она чуть отличалась оттенком, была холоднее остальных. Пятнадцать звёзд Амелии.

— Эту мы отложим, — я сунул жемчужину в карман. — Её нужно вернуть хозяйке. А остальные… и косточки…

Я посмотрел на Эмму.

— Готова стать гением?

— А это не больно?

— После того, как мы сожрали столько персиков? Хуже уже не будет.

Я ссыпал косточки в бочонок и на целую минуту в комнате стало тихо.

Потом по поверхности одной из косточек побежала трещинка, створки разошлись, и из щели проклюнулся бледно-золотистый росток, тоненький, как ниточка. Он потянулся вверх, подрагивая и разворачиваясь, словно его подталкивало крошечное упрямое сердцебиение.

— Ив, смотри! — Эмма вцепилась мне в рукав.

За первым ростком потянулся второй, третий. Косточки раскрывались одна за другой с негромким щелчком, и из каждой пробивался свой побег. На кончиках стеблей набухали крохотные почки, и из них, лепесток за лепестком, проступала сияющая звезда таланта.

Следом я опустил в бочонок восемь жемчужин. Эти повели себя иначе: энергия размывала их послойно, перламутровые чешуйки отслаивались тонкими спиральками, а из обнажённых сердцевин прорастали кристаллические нити, хрупкие и ветвистые, похожие на коралловые веточки. Каждая ветка несла на себе целую гроздь звёзд, проступавших на кончиках, как капли росы на паутине.

Через десять минут бочонок превратился в маленький сад. Золотистые стебли и жемчужные кораллы переплелись, наполняя комнату мягким тёплым светом.

Мы с Эммой уселись на пол по обе стороны бочонка и просто ждали.

Первые звёзды созрели минут через пятнадцать — огоньки мягко отделились от стебельков и зависли над бочонком, как спелые яблоки, которые ждут, пока их сорвут. Я протянул руку, и первая звезда легла в ладонь невесомой теплотой, впитавшись в кожу волной ясности.

— Ого, — выдохнула Эмма, сорвав свою.

Мы собирали по очереди: одну мне, одну ей. С жемчужных кораллов приходилось снимать целые грозди и делить пополам. Эмма принимала свою долю обеими ладошками и каждый раз зажмуривалась от удовольствия.

Нам потребовалось полчаса на наше маленькое садоводство. Когда последний стебелёк увял, а коралловая ветка осыпалась перламутровой пылью, в бочонке осталась только мутная жидкость потерявшая всю энергию.

Я закрыл глаза и вызвал интерфейс Системы. Небо над ведёрком было забито так плотно, что между звёздами почти не осталось темноты. Двадцать восемь старых и семьдесят одна новая, то есть всего их стало девяносто девять.

У Эммы же их число увеличилось до восьмидесяти шести.

— Поздравляю, — я потрепал её по макушке. — Теперь ты официально талантливее любого монстра в нашем региона, возможно даже в стране.

Она фыркнула и ткнула меня кулачком в бок. Кулачок был костлявый и острый, но это ничего. Откормлю.

Пока я сидел перелистывая бумаги, Эмму хватило продержаться в состоянии «я сейчас лопну» ровно десять минут.

Как показывает практика, детский организм представляет собой уникальный биореактор, способный переработать тонны сахара и чистой духовной энергии в концентрированное шило в заднице за рекордные сроки. Сначала сестра начала болтать ногами, потом сползла с дивана и принялась нарезать круги вокруг стола, а затем и вовсе заявила о невыносимой скуке от созерцания того, как я изучаю взрослые бумажки.

— Ив, можно я пойду к фонтану? — она дёрнула меня за рукав. — Там рыбки. Хочу посмотреть, как они плавают.

Я покосился на Рида. Кот сидел на спинке кресла и умывался, но при упоминании рыбок его уши локаторами развернулись в сторону сестрёнки.

— Можно. Только из поместья ни ногой. Рид, присмотри за ней, а если кто-то чужой подойдёт к воротам ближе чем на десять метров, разрешаю откусить ему ногу.

Кот спрыгнул на пол с глухим стуком и выразительно мяукнул, давая понять, что инструкции по охране периметра приняты к исполнению. Эмма с визгом выбежала в коридор, а Рид потрусил следом с видом утомлённого няньки, которому катастрофически недоплачивают рыбой.

В комнате повисла тишина, и я остался один на один с наследством Виктора.

Персики съедены, звёзды усвоены, но на столе стоял последний предмет: чаша из матового стекла, которая выглядела невзрачно, как обычная салатница, которую забыли помыть после жирного соуса. Однако в гроссбухе дяди напротив неё стояла пометка «Чаша Памяти» и длинная инструкция по активации, потому что эта штука работала как магический проектор, способный воспроизводить загруженные в неё воспоминания.

Я придвинул чашу к себе. Её стекло холодило пальцы своей шершавой поверхностью. Согласно записям, Виктор использовал её как личный дневник для особо важных моментов, видимо, паранойя заставляла его фиксировать всё, что он боялся забыть или хотел сохранить для потомков. Ну что ж, потомок здесь и готов внимать.

Ладонь легла на дно чаши, и я влил поток духовной энергии.

Стекло отозвалось мгновенно: матовая поверхность налилась молочным светом, а затем из чаши ударил луч, плотный и яркий поток света, который врезался в потолок, рассыпался веером и сформировал в воздухе объёмное изображение. Голограмма дрогнула, обрела чёткость и цвет.

Передо мной возникла роскошная комната с высокими сводами и знамёнами на стенах, где на ткани был вышит герб в виде двух скрещённых мечей на фоне пламени. Это точно было не наше захолустное поместье, а что-то гораздо более древнее и величественное.

В центре комнаты стояла колыбель, над которой склонились двое. Мужчину с широкими плечами и тёплой улыбкой я узнал по рисункам Эммы и портретам в гостиной, потому что это был мой отец, здесь выглядевший моложе и сильнее, без печати усталости, что застыла на холстах. Рядом с ним стояла женщина с тёмными волосами, моя мать, которая держала на руках свёрток.

— Борис, смотри, — она склонилась над младенцем. — Он открыл глаза.

Отец наклонился, и в его руке блеснул артефакт измерения, похожий на тот, что развалился сегодня на площади, только сделанный на много изящнее. Он