же ни моя мама, ни мой папа не рыжие. Вот такая задача для генетика. Впрочем, говорят, сестра моего отца огненно-рыжая, что дает и мне некие шансы быть воскрешенной в моем цвете у детей моих детей, например.

Полина, моя старшая, родилась рыжей. И я писала ей письма всю беременность. «Моему рыжику», – подписывала я конверты и направляла их в светлое будущее. Туда, где рыжие дети, загородный дом, большая веранда и вечерние чаепития. Я очень мечтала о большой и дружной семье, где все житейские бури переживаются за семейным столом, и никто на самом деле не злится на проказы детей, ведь это вкладывалось в погрешность устойчивой семейной формулы.

«То пеленки, то зеленки»

Лучшая подруга моего детства так и осталась моей подругой. Мы дружим 35 лет. Ее семья явилась прообразом моей семьи. Ее мама Таня – копия Натальи Гундаревой из «Однажды 20 лет спустя». В их семье воспитывалось трое детей, абсолютная редкость для моего детства.

В нашей сталинской пятиэтажке это была единственная многодетная семья, состоявшая из родителей и трех сестер: Марины, Светы и Наташки. Жили они этажом ниже. Каждый день я заходила за самой младшей из них – Наташкой, чтобы идти гулять. Она была младше меня на год, мы учились в одной школе, получали вместе духовно-певческое образование и вместе ездили на службы в храм.

Ее дом – это какая-то аксиома любви в ежедневном действии. Я любила бывать у них из-за атмосферы, ощущения жизни, преданности друг другу и счастья. Когда к ним ни придешь, тебя всегда накормят (кастрюля гречки или макароны и суп ежедневно свежие на плите) и напоят (компот), даже если моей Наташки нет дома, спросят: «Как настроение?» – расскажут, как у них, втянут в обсуждение текущих семейных дел и спросят совета. «То пеленки, то зеленки», – говорила мудрая тетя Таня, а я тихо с замиранием это впитывала.

Мне давали шарф «потеплее», вручали чистые тетради взамен потерянных и выводили воск с одежды, за который я получу по шее дома. Все делалось тут же, с непременным обсуждением. Ставилась гладильная доска, искались салфетки, грелся утюг. Кто-то искал сменные домашние штаны, чтобы мне было комфортно.

«То пеленки, то зеленки» – это про их семью, где почти одновременно ругаются, женятся, лечатся и делают домашку.

Попадая к ним в дом в воскресенье, застав всю семью за уборкой, можно было очнуться через час, увидев себя с тряпкой в руке. Раз пришла – помогай, а потом уже гулять. Это было так необычно и так маняще: вещи в этой семье имели несколько циклов ношения. По пути что-то ушивалось и докраивалось, но зато никто не переживал, если что-то рвалось навсегда или забывалось на лавке во дворе.

Тогда у меня прочно засело в голове, что дети – это свобода. Как некая постоянная величина, которая не дает все упорядочить и предугадать ничего, зато дает возможность отойти от жестких рамок и перестать просчитывать наперед. Вместо просчетов всего-то и надо – просто идти дальше, а там как будет. Младенцы рулят!!! И если будет не так, как ты планировал, – отличный повод всем посмеяться. Дети непосредственны, и они задают тон этой большой семейной процессии.

Как-то я попала к ним на Наташкин день рождения. Денег там не водилось, но царил дух беспечности. Накануне я шла около дома, и меня догнал дядя Федя и произнес примерно следующее: «Скажи, как считаешь, если мы купим видик и кассеты к нему, а стол накроем попроще, это же обрадует нашу Наташку?»

Я помню это невероятное чувство сопричастности к семейной радости – я могла дать совет: «Что вы, дядя Федя, это же так круто, сейчас все обмениваются видеокассетами, она будет счастлива. Теперь и я к вам приду смотреть новинки». Раньше, чтобы посмотреть что-то новое, Наташка ходила ко мне в гости и, наверное, просила папу тоже скопить денег на видеомагнитофон.

На торт не хватило, да его никто и не ждал. Все ждали веселых посиделок и рассказа про то, как старшая сестра сломала руку, вылезая через окно первого этажа к своему кавалеру. В общем, анархия, и только анархия. Власть признана за детьми. Мы весело болтали, словно в хижине дяди Тома, где дети больше не рабы взрослым. И тут погас свет, и вместо торта на стол посыпалась гора конфет: бум-бум-бум-бум. И так же захохотали дети вокруг: ха-ха-ха, вот это чудачество от взрослых, они тоже умеют веселиться и играют с нами в эту веселую игру.

Прошло еще несколько лет, и мы все хоронили дядю Федю.

Я позвонила в обед к ним домой, и средняя сестра сквозь слезы сообщила мне, что папа не проснулся. Я с кем-то из соседских детей организовала сбор средств на похороны. Мы взяли целлофановый пакет и пошли по всем квартирам. Надо сказать, что у всех соседей был шок. Люди сбрасывались на похороны, не спрашивая детали. Все знали их семью, знали, что они многодетные. Только один раз, в одной небедной квартире, мы услышали: «Какие же они многодетные? Старшей уже исполнилось восемнадцать».

Дверь их двухкомнатной квартиры на первом этаже не закрывалась. На площадке стояла крышка гроба. Неужели дяди Феди больше нет? Его голос я больше никогда не услышу? Я тихо зашла к ним. В доме, как обычно, суета – кричат сестры, спрашивают, хватит ли кутьи всем приходящим. Встречает тетя Таня: «Заходи, заходи, Наташенька. Вот такое у нас горе, нет больше Феди, нет. Но ты проходи, попрощайся, это не страшно. Смотри, можно рукой потрогать ботинок. Не бойся».

Смерть дяди Феди для меня была концом целой эпохи, словно по Бродскому. Это теперь мы тихо хороним своих мертвецов, не храбрясь на лестничных клетках, завидев крышку гроба. Все припрятано, чтобы не оскорбить своими смертями чужие жизни. Автобусы с мертвыми больше не расчерчивают черными линиями, а во дворах не лежат гвоздики по нескольку дней, смешиваясь со снегом или землею. Оркестр… Давно ли вы слышали оркестр с похоронной музыкой у себя под окном? Умирать стыдно стало, смерть порождает страх, а страх изгоняет любовь. Если смерти вроде как нет, то и бояться нечего.

Потом умерла старшая, Марина. Это произошло, когда я уже родила первую дочку. Умерла бездетной. Молюсь за нее всегда, вписываю в записки, почти как родную сестру. Светка родила двоих, Наташка тоже. Тетя Таня нянчится с четырьмя внуками с тем же рвением, что и с детьми, сбегая из больницы после операции: «Что я там не