Но Эбб ничего не ответил, обратив всё своё внимание на чердачное окно.

Мы тоже стали смотреть туда. Потянулись минуты, но ничего не происходило, никто не появлялся. Вдруг Эбб медленно поднял руку и указал пальцем на что-то за окном.

В сторону нашего дома над океаном быстро плыло какое-то растянутое как лента пятно, состоящее из того же бесплотного светящегося вещества, что Эбб. Вскоре я уже могла разглядеть, что пятно не однородное, а состоит из множества маленьких силуэтов, трепещущих на ветру.

– Что это? – прошептала Джерм.

– Мотыльки, – выдохнула я. Мой желудок будто набили камнями – я вспомнила страницу из «Руководства по Вселенной охотницы на ведьм» с маминым рисунком.

– Воровка Памяти очень дорожит своими мотыльками и их драгоценной ношей, – сказал Эбб. – Она коллекционирует их, как другие коллекционируют драгоценности. Их наверняка миллиарды, и ей ни за что за всеми не уследить. Но это не важно, потому что её жадность не имеет границ. Они прилетают всегда в одно и то же время с той самой ночи, когда прокляли твою маму.

Мотыльки неумолимо приближались. Лунный свет отражался от их переливающихся крылышек, и вот уже первые грациозно порхнули к чердачному окну.

– Они ударятся о стекло, – заметила Джерм.

Но едва она это произнесла, как моё внимание привлекло какое-то копошение вдоль карниза. Окно приподнялось, и первые мотыльки залетели в комнату.

Я никогда не видела таких мотыльков: некоторые из них отливали в лунном свете фиолетовым, другие – жёлтым и белым, а мерцающая радужная пыльца на их крыльях без конца образовывала новые узоры.

Они бесшумно опустились на мамину кровать и принялись ползать и летать над ней, укрывшейся одеялом. При этом они становились ярче и меняли цвет, словно заряжали свои крылья от моей мамы.

Я похолодела от внезапного осознания, что это никакой не сон – ведь во сне боли не чувствуешь. А смотреть на это было мучительно больно, потому что я совершенно точно знала, что происходит. Они забирали у моей мамы всё то, что позволило бы ей любить меня. Все воспоминания, служащие топливом для любви. И наблюдая за мотыльками, я ощущала эту утрату как настоящую физическую боль и горевала обо всём, что было украдено за все эти годы.

По лицу Джерм пронеслась череда эмоций. Потрясение сменилось печалью, а на её место пришла знакомая злость.

Я знала, что она сделает, за секунду до того, как она это сделала. Это было ожидаемо. Джерм всегда меня защищала, точно так же как я всегда защищала её.

Её лицо напряглось, она стиснула кулаки и отклонилась.

– Нет! – прошипела я и попыталась её схватить, но было уже поздно: она прыгнула к двери, заодно толкнув меня вперёд, и мы обе вывалились из шкафа.

Вскочив, Джерм бросилась к маминой кровати и захлопала руками, прогоняя мотыльков. Эбб метнулся к ней, видимо, желая её остановить, но пронёсся прямо сквозь неё.

Мотыльки разлетелись по всей комнате, кружа вокруг нас, будто прицеливаясь, но на третьем круге свернули к окну и устремились в небо.

Джерм замерла. Мама пошевелилась, тихо застонала, но не проснулась.

Эбб подплыл к окну и посмотрел вверх, затем повернулся ко мне:

– Они наверняка заметили твой взор, иначе бы так быстро не улетели. А тут такая лакомая добыча – девочка со взором в доме охотницы на ведьм. – Он бросил на Джерм осуждающий взгляд.

Та выглядела потрясённой и смущённой:

– Простите. Просто я…

Но Эбб уже отвернулся от неё к окну и с испуганным видом поднял глаза к небу. Потянулись минуты томительного ожидания неизвестно чего. Каждая секунда казалась вечностью, но ничего не происходило. Разве что из-за облаков снова вырвался лунный луч, осветив комнату.

Плечи Эбба слегка расслабились, и он повернулся к нам:

– Не надо было вам это показывать.

От его тона мне стало чуть легче дышать – как если бы предсказанный им ужас нас миновал.

Но затем ветер едва заметно сменился, облака сомкнулись, скрыв луну и погрузив нас во мрак.

В следующую секунду откуда-то со стороны океана донёсся отчётливый, несмотря на расстояние, дикий вопль.

Эбб снова повернулся к окну и наклонил голову, прислушиваясь.

– Может, это не имеет к нам отношения, – пробормотал он. – Может…

Ветер усилился.

В комнату в панике залетел призрак в жёлтом дождевике и, увидев нас, прошептал:

– Прячьтесь! – И скрылся, пролетев сквозь стену.

Над океаном встала дымка, оказавшаяся густой пеленой тумана, быстро несущегося в сторону берега. Мои уши уловили шелест неразборчивого шёпота, такого тихого, что я не была до конца уверена, что мне не послышалось.

– Обманули? – принёс ветер чей-то древний как пыль времён голос одновременно издалека и откуда-то совсем рядом.

– Скорее в шкаф! – шепнул Эбб, и я попятилась. Джерм бросилась к шкафу.

– Моя мама… – запротестовала я.

Эбб завис передо мной и прошипел:

– Воровка Памяти и так уже всё у неё украла. Ты единственное, что у неё осталось. Поэтому прячься!

Джерм схватила меня сзади за футболку и, дёрнув за собой внутрь шкафа, свободной рукой закрыла створку. Эбб пролетел сквозь неё и замер рядом с нами.

Мы едва успели устроиться, как я услышала скрип открывающегося окна.

Эбб заметно поблек и дрожал. У меня мелькнула мысль, что ему нечего бояться, ведь он уже мёртв, но затем мне стало не до размышлений: из-за окна послышался шорох как от плотной шёлковой ткани. Джерм инстинктивно схватилась за внутренние края дверцы, будто надеялась зафиксировать их как засовами.

Я прижалась лицом к решётке.

Без света луны комната погрузилась во мрак, но я всё же смогла различить очертания женщины в тёмном платье, в поисках чего-то озирающейся по сторонам. Мне не было видно её лица, но я слышала, как она втягивает носом воздух. Её шаги были выверенны и бесшумны, и после каждого она замирала, чтобы осмотреться и принюхаться. Я не сразу поняла, что она напоминает мне мотылька, порхающего то туда, то сюда. Наконец она остановилась в изножье маминой кровати.

Я вдохнула, и на мгновение женщина застыла, а затем слегка повернулась в нашу сторону, прислушиваясь. Эбб замотал головой, и я задержала дыхание.

Женщина снова отвернулась к моей маме и заговорила тем же древним и неосязаемым голосом:

– Аннабель Оукс, сколько лет прошло? Десять, одиннадцать? Рада снова тебя видеть. Ты сильно изменилась, растеряла всю свою живость. Но… ты что-то прячешь от меня? Что заметили мои мотыльки? – Её голос сочился едва сдерживаемой яростью, но было в нём и что-то ещё – тоска и одиночество. Она смотрела на мою спящую маму, будто что-то взвешивала в