оттачивал. Я же спорить не стал, решив, что пусть святой Николай изнутри этих рукосуев подтачивает.

– Наточил твой святой Пьяному пять лет, да и тех условно. Брата своего грехи не удалось замотать, а Ком на все полтора десятка загремел. Вижу, жалеешь ты их, а они, выходит, тебя не жалели. Опять же вины ихней не больше, чем моей. Дай, Костя, отвару.

Фёдор Иванович с трудом сделал несколько глотков и пошарил рукой по белому покрывалу:

– Холодно мне, – выдавил он из себя эти несколько слов, – только я ещё речь не закончил. То, что ты невиновен, гадом буду, я только под конец твоего сидения у нас понял. Был бы ты уркой, я бы с тобой и разговаривать не стал.

– И всё-таки разговаривали, – вставил Андрей замечание, – да ещё на таких нотах…

– Что было, то было. Я про сегодняшний разговор речь веду.

Хоть и несилён был Андрей в медицине, было понятно, что Фёдор Иванович угасал, и бывшее его ремесло не давало покоя оперативнику.

– Мне немного осталось, так что прости, если можешь, а за чужими кладами вы с другом зря охотились. Я ведь почему тогда за вами поехал. Конечно, попугать хотелось, но и назад на машине подбросить, чтобы вы ещё неделю зря ноги по горам не били, а вы шутку не поняли.

Обожжённое лицо Фёдора Ивановича непроизвольно задёргалось, и сын Коняева подхватил Ветлицкого за локоть.

– Пойдёмте и образок свой возьмите. Отца, скорее всего, другие святые на тот свет сопровождать будут.

Костя соизволил подвести Ветлицкого до Отрадного. Простились молча, рук друг другу не подали. Просто чужие люди, отсюда и холодным вышло прощание. Коняев же скончался вскорости. Старцев опять узнал об этой смерти по своим «секретным» каналам и сообщил Андрею, впрочем, неожиданностью смерть Фёдора Ивановича для Ветлицкого не стала, а иконку святителя Николая он поставил рядом с двумя простыми софринскими иконками святителя Луки, в миру Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого.

Начало и конец

На похоронах Фёдора Ивановича Коняева самого Ветлицкого не было. Во-первых, о таком неприметном событии он не знал, а во-вторых, если бы даже знал, то не пошёл бы. И пусть в своё время во власти «дубака» на третьем «продоле» судьба несчастного учителя и литератора все цело зависела от воли, да и желания Коняева, однако и сам попавший в такие мялки следователь СИЗО не то чтобы прозрел, но всё-таки совесть окончательно не потерял. Может, ему в этом помогла внезапно проснувшаяся вера в Бога, хотя атеистом Фёдор Иванович никогда не был, но чувство к Всевышнему, скорее всего, в нём посеяно было ещё родителями, потому что деда, а тем более прадеда-богатея, канувшего в пучине Ишимских болот, у Коняева сохранилось, как теперь принято говорить, в генах. У того щекотливых и борзых ситуаций хватало, а вот Ветлицкий окончательно уверовал в Бога, когда ему в голову, лежащему на нарах городского ИВС, пришло словно свыше: «Семь тысяч раз прочитаешь молитву „Иже еси на небесах…“ и освободишься от всей этой нечести, которая тебя вскружила». И узник, несущий ярмо чужих прегрешений денно и нощно, при каждом удобном случае твердил эти магические слова.

Нельзя сказать, что близился его день освобождения, но какое-то просветление наступало, исподволь проникая в смущённую душу. Посещение умирающего Фёдора Ивановича только сильнее убеждало некогда сомневающегося атеиста Ветлицкого в существовании безграничной, фатальной силы, в которую истово верили оцерковлённые люди, а менее убеждённые старались перевести силу и взаимосвязь природы в иные малообъяснимые явления. Впрочем, Ветлицкий был довольно-таки внушаемым человеком и, поверив раз, больше уже ни на шаг не отступал от проверенного.

Разочарование Киры Левашовой

Альберт Левашов, или, как его ласково и не без подтекста Кира называла, Алик, опять загулял, тем более бизнес его при новом губернаторе расцветал. Конечно, доходы фирмы были не сравнимы с доходами российских гигантов, однако, чтобы погулять с обворожительными красотками, хватало с лихвой, хотя и жена его не оставалась в накладе. Вспомнив про своё давнее увлечение, над которым всё ещё витал ореол мученика и страдальца, она уверовала, что теперь с Андреем можно оторваться по полной программе. В голове у неё застрял стереотип, что если особь мужского пола побывала в местах не столь отдалённых, то из него получается неплохой любовник, этакий мачо.

Встретить Ветлицкого не составляло большого труда, левашовская дача всё ещё пустовала в Отрадном, похоже, самого хозяина уже не устраивало, некогда престижное место проведения провинциальных оргий, а для амурных планов его жены такое гнёздышко подходило как нельзя кстати. Подкараулить такого лоха, как Ветлицкий, прожжённой вертихвостке Левашовой было лишь делом техники. Она знала, где он работает и где живёт у своей перестарки-жены.

Вот и сейчас, завидев уныло вышагивающего после уроков невольника, она почти вплотную подогнала свой крузерочек к бредущему домой учителю.

– Андрей, привет! – Она даже несколько испугала намеченную жертву своим полным интимного тембра голосом. – Ты чего скрючился? – приоткрыла дверцу машины Левашова. – Совсем заучился. Садись, у меня к тебе дело.

«Опять дело», – невесело подумал Ветлицкий. Подумал, но послушно забрался в машину к давней знакомой. Внутри левашовского авто пахло чем-то неземным: то ли цветами, то ли фруктами, и вполне возможно, что Киркиными феромонами.

– У меня, знаешь ли, проблема, дача совсем отсырела, и камин дымит.

– Так ты меня как истопника намерена использовать?

– А это будем посмотреть, всё от тебя зависит, как раскочегаришь, так и поплывём по волнам нашей памяти.

Ветлицкий понял, что от разохотившейся Левашовой ему трудно будет отвязаться, и деланно вздохнул:

– Поехали, только я пить не буду, а то у Валюшки нюх знаешь, какой.

– Ох-ох-ох, нюх у твоей благоверной удивительно острый. Да скажешь, что у кого-нибудь в коллективе юбилей или просто день рождения. Вот и отметили.

– Ты, как всегда, находчивая, а мне бы и в голову не пришло так врать.

– Головка – вава, не в тюрьме ли мозги отшибли? – И видя, что её пассажир как бы обиделся, примиряюще исправилась: – Не дуйся, это я тебя просто подбодрила. Усёк?

За такой ни к чему не обязывающей болтовнёй подъехали к даче Левашовых. Внутри запущенного, нежилого помещения было действительно сумрачно и сыро. Кира повсюду включила электричество и сама принесла дров для камина. То ли камин давно не топили, то ли дрова отсырели, но с растопкой последнего пришлось повозиться.

– Пропах я у тебя дымком, дорогая, – словно бы с сожалением, произнёс Ветлицкий. – Тут уж на юбилей не спишешь.

– А ты скажи, что праздник у кочегара был, – сострила