Спустя полчаса, они врываются в комнату. Но ее там уже нет. Всюду беспорядочно валяются картины в рамках. Они лежат изображением вверх на полу и крест-на-крест рассечены острым предметом. Их яркие, насыщенные краски будят воспоминания о прошлых видениях Кассандры, и Колымею чудится, что это не этюды, а сама она, пребывавшая в таинственно заманчивом мире. Когда-то эти картины вторгались в коридор, комнаты, библиотеку, холл — всюду, куда не кинь взор, наполняли замок романтической свежестью. Теперь они грудились здесь, как излишества, были безжалостно изрезаны — все, кроме масляных этюдов триптиха, которые вовсе исчезли. Кассандра осуществила то, чего он так боялся — покончила со своим призрачным королевством с величественными дворцами и их персонажами.

Колымей выслушал о странном поведении дочери и проклял себя за то, что не прибегнул вовремя к новому сеансу гипноза, чтобы уберечь ее от отчаянного шага.

Его внимание привлекли сложенные надвое бумаги. Они протиснуты между створками трюмо. Что это: послание, исповедь, назидание? Он быстренько развернул исписанные листочки и первые же прочитанные слова чуть не подкосили его: «Не ищите меня, я исчезаю в никуда…»

— Горе мне, несчастному! — стонал он, заламывая руки. — Я потерял ее! О, горе мне, что теперь мне делать? О Господи! Эта малышка… Ей было десять… Золотистые кудряшки, спускающиеся на лоб… Черные с дырочками носочки, старенькое длинное платьице… Она снова стала сиротой… Как я мог допустить это! Надо быть безжалостным слепцом, чтобы не заметить, что творится с Кассандрой, не заметить, как собираются грозовые тучи у нее на душе…

Поддавшись неизъяснимому ужасу, Колымей метался по комнате, где все напоминало о Кассандре, но где ее уже не было. Он не решался, а точнее боялся читать ее послание.

Бородачи обшарили весь замок. Около лестницы Колымей вдруг остановился: ему почудились чьи-то крадущиеся движения и подавленный шепот. Он резво обернулся. В тусклом коридоре на стене отсвечивались страшные масляные изображения. Откуда взялись здесь эти этюды? Не Кассандра ли решила перед бегством, что этим зловещим картинам здесь самое место? Казалось, прямо из рамок выползает чудище — чешуйчатое, крылатое, угрожающе огромное, с устрашающими из-под складчатых век глазами — очеловеченными, но огненными. С судорожным отвращением Колымей машинально отшатнулся и взял Игната за руку: тот стоял, как вкопанный, перекидывая взгляд с этюдов на друга и обратно. Впервые за время их знакомства Игнат пожалел чародея: у человека, в котором всегда чувствовались воля, холодный разум и жесткий нрав, на глазах выступали слезы.

Колымей повлек Игната за собой вниз по лестнице. Он плохо понимал, что делает. В голове теснились кошмары. Ему хотелось бежать, спрятаться от самого себя, от своего непреодолимого страха перед лицом очевидной истины: он не способен был сделать дочь счастливой, значит и сам никогда не будет счастливым.

Ноги вынесли их во двор.

Была ночь. Яркий свет луны и мрачные тени на камнях. Тучи со светлыми краями. Лучились звезды. Мириады звезд. Млечный Путь клубился, как дым. Большая Медведица смотрела своими сапфирами на хрупкую суматошную Землю, смотрела на Колымея, будто посмеиваясь над его чудачеством и пустой суетой. Медведица видела, как тот бегает вокруг развалин, вглядываясь в мрачные воды, как смахивает со лба холодный пот, слышала, как тот кричит в порыве душевной боли:

— Кассандра!.. Вернись, Кассандра!..

Но голос эхом возвращался обратно.

На Жана сильно подействовала весть о гибели Маркина. Сидя в проку, ренной комнате, он тщетно гадал, что могло означать убийство и кому это было на руку. Ответ где-то существовал. Но где? Возможно, подытожил он, кому-то не угодил начальник следственного управления, а в криминальном мире это частенько заканчивается трагедией.

— На душе какая-то дикая глухота, гнетущая и страшная, — проговорил Жан, закуривая. — И эта глухота пугает. Не кажется ли тебе, что за этим скрываются не менее коварные замыслы? Убийство Маркина перевернуло все вверх дном, но тут, разумеется, содержится логика. Но какая?

— Не могу не согласиться. — неторопливо, почти чеканно изрек Вадим.

Покушение на шефа заставляет нас рассматривать целую вербницу преступлений под другим ракурсом. Тут, думаю, замешано лицо, которое постоянно ускользает из нашего поля зрения.

— Создается впечатление, что мы с тобой слишком маленькие сошки, шавки, чей лай тонет в какафонии звуков, — продолжил свою мысль Жан. — На наши усилия всем начихать. Такое впечатление, будто мы с тобой тащимся по обочине автострады, по которой движется громада, сметая все и вся на своем пути. Мы одиночки, наши попытки разбить лбами железобетонную стену оборачиваются синяками. Здесь нужно много лбов — тысячи, десятки тысяч. А откуда их взять, если Его Величество Мафия, словно гигантский спрут, опутал город своими грязными присосами-щупальцами и, вопреки нашему желанию, орудует на свой страх и риск?

— Но у нас появился новый союзник — Мидас. Ты напрасно недооцениваешь его.

— Какой еще там Мидас? Твой мистический герой? — Жан скривил лицо в гримасе и спросил: — Кстати, что новенького от три-ноль-шесть?

— Не поверишь, но происходит что-то трудно объяснимое.

— А ты расскажи, может и поверю.

Вадим посвятил Жана во все детали беседы с Федором, придав фантастическим явлениям вполне реальную значимость. Рэм, выдающий себя за мистического Мидаса, превратил тарную базу в сущий ад. Очевидцы, дежурившие там в вечернюю смену, полны ужаса. Они своими глазами видели как рушатся объятые пламенем коттеджи. Они приняли его манипуляции с голубым огнем за светопредставление.

— Что-то верится с трудом, — равнодушно буркнул Жан.

— Рэму удалось вырваться из плёна и бежать. Правда, как он выбрался из подземелья, куда был заключен под надежную охрану, карпухинцы держат в строжайшей тайне. Но он вырвался оттуда и разил всех своих преследователей пронзительными молниями, исходящими из его глаз, легко Взлетел на крышу двухэтажной постройки. И если даже это Рэм, то в нем, несомненно, уживается другой человек. Это, хоть и уму непостижимо, но факт. А раз так, то, выходит, и память у него совсем другая.

Жан слушал спокойно, не поддаваясь эмоциям.

— Но всякому явлению должно быть разумное объяснение, — скептически выдавил он из себя. — Скажем так: Рэм и Мидас гипотетические близнецы, двойники или что-то в этом роде.

— Это ближе к истине, — подхватил Вадим. — Но Рэм не выделялся такими способностями. Огонь, излучающийся из его глаз, воспламенял все, куда он обращал взор. Вывод напрашивается такой: это не Рэм, а сверхчеловек по имени Мидас. Я сам-то не очень, верил, когда Колымей рассказал о загадочных свойствах инородного духа, воплощенного в теле Рэма, того самого, которого мы бестолку разыскивали.

Жан слушал Вадима без особого интереса, считая все это