class="p1">— Это должно утешать?

— Обычно нет.

Он опустил руку.

— Сегодня я не буду просить тебя остаться.

Сердце ударило странно.

Слишком сильно.

— А завтра?

— Завтра тоже не буду.

— Никогда?

Он посмотрел на фьорд.

На дымящийся корабль.

На дом, который ещё стоял.

— Я скажу, чего хочу. Но не буду просить так, чтобы это стало цепью.

Вот теперь дышать стало трудно.

Не от дыма.

От него.

От себя.

От свободы, которая вдруг оказалась не пустой дорогой, а множеством дорог сразу.

— Это почти разумно, — сказала я.

— Я учусь.

— Медленно.

— Да.

— С ошибками.

— Да.

— Большими.

— Знаю.

Я отвернулась первой.

Потому что если бы не отвернулась, могла бы сделать что-нибудь очень глупое. Например, поверить, что свобода и желание могут существовать рядом и не сожрать друг друга.

У подножия Камня снег начал таять от утреннего света.

Не сильно.

Просто тонкая корка льда стала прозрачной.

Я посмотрела на свои ключи.

Потом на серую дорогу к дому.

И вдруг вспомнила костяную пластину у кургана.

Красную нить.

Белый свет.

Мамин голос:

“Варя, перезвони мне”.

Свобода.

Дом.

Путь.

Всё пришло сразу.

Я закрыла ладонь вокруг ключей.

— Мне нужно к раненым, — сказала я.

Эйрик кивнул.

— Я знаю.

— А потом к кургану.

Он резко посмотрел на меня.

— Почему?

Я не ответила сразу.

Потому что сама боялась ответа.

— Потому что, кажется, север отпустил меня не только у Камня.

Ветер прошёл между нами холодно.

Эйрик понял не всё.

Но достаточно.

— Когда?

Я посмотрела на Волчий дом.

На людей, которые теперь звали меня лекаркой.

На ключи в руке.

На мужчину, который только что дал мне право уйти.

— Когда все доживут до вечера.

И пошла к дому.

Свободная женщина под защитой Волчьего дома.

С ключами в руке.

С кровью под ногтями.

И с дорогой домой, которая, кажется, впервые начала ждать меня всерьёз.

Глава 45. Путь домой

До вечера дожили не все.

Это была первая правда после победы.

Не красивая. Не героическая. Не та, которую потом удобно петь у огня.

Просто правда.

Тела вынесли к северной стене и накрыли шерстью. Чужих — отдельно. Своих — ближе к дому. Асгейр лежал под серым плащом рядом с людьми Волчьего дома, но не среди них. Эйрик сам велел так положить.

— Он был моим братом, — сказал он. — И предателем. Пусть мёртвые тоже слышат правду.

Никто не спорил.

Даже Хакон.

Хравна и Орма держали связанными в холодной пристройке, где когда-то держали меня. Я узнала об этом от Гудрун и не смогла решить, справедливость это или плохая шутка северных богов.

— Не улыбайся так, — сказала она.

— Я не улыбаюсь.

— Тогда лицо поправь. У тебя злорадство криво сидит.

Я поправлять не стала.

Хальвдан спал почти весь день. Просыпался, пил маленькими глотками, спрашивал про отца, про Сколля и один раз — про Асгейра. Я сказала правду настолько мягко, насколько умела:

— Он умер.

Мальчик долго молчал.

Потом спросил:

— Он всё равно был моим дядей?

Я села рядом.

— Да.

— И всё равно плохой?

— Да.

— Так бывает?

Я посмотрела на его тонкие пальцы, на ссадину у виска, на детское лицо, которое за эту ночь стало старше.

— Бывает чаще, чем хочется.

Он кивнул.

Потом прошептал:

— Я не хочу быть таким ярлом.

— Тогда не будь.

— Это просто?

Я усмехнулась.

— Нет. Но ты уже начал.

Он снова уснул, сжимая деревянный нож, который я вернула ему после тинга.

Сколль лежал у его лавки и притворялся, что не хочет есть. Руна не поверила и сунула ему под нос кусок рыбы. Пёс вздохнул так страдальчески, будто его просили жениться на Хравне, и всё-таки съел.

Бьёрн ругался.

Это значило, что жить он собирается долго.

Арни спал. Хельга просила воды сама. Йорунн держала ребёнка и смотрела на Эйнара так, будто каждый его кашель был подарком. Аста падала с ног, но продолжала носить чаши, пока Гудрун не схватила её за плечи и не посадила у очага.

— Сидеть, — сказала Гудрун.

— Я могу…

— Сидеть.

Аста села.

Свободных женщин иногда тоже надо было приказывать к отдыху.

Ингрид весь день говорила с Хаконом. Тихо. Долго. Не у всех на виду. К вечеру Хакон вышел из дома с лицом человека, который проиграл спор собственной дочери и ещё не решил, гордиться этим или злиться.

Он подошёл к Эйрику.

— Мои корабли оставят зерно.

Эйрик посмотрел на него.

— В обмен?

— В обмен на будущие переговоры. Не брак. Не сейчас. Переговоры.

Ингрид стояла у двери, руки сложены перед собой, подбородок поднят. Она не смотрела на меня, но я знала: это её победа.

Не мягкая.

Не женская, как сказали бы некоторые мужчины.

Просто победа.

Гудрун, услышав про зерно, впервые за весь день закрыла глаза.

— Значит, старики доживут до весны, — сказала она.

Никто не ответил.

Потому что после такой ночи даже хорошая новость звучала как рана, которая ещё не начала болеть.

Я дождалась, когда солнце опустится за скалы.

Не потому что стало легче.

Потому что обещала себе: когда все доживут до вечера, пойду к кургану.

Теперь вечер пришёл.

И страшнее всего было не то, что я могла найти там путь домой.

А то, что часть меня хотела не идти.

Я стояла у лечебной кладовой и смотрела на ключи в ладони. Один — от кладовой. Второй — от малого сундука. Железо нагрелось от кожи. Чужой мир оставил в моей руке вполне настоящий вес.

— Ты всё-таки идёшь, — сказала Тора за спиной.

Я не обернулась.

— Да.

— Одна?

— Хотела.

— Глупо.

— Знаю.

— Но пойдёшь одна?

— Наверное.

Она подошла ближе, опираясь на палку.

— Возьми хотя бы нож.

— У меня есть.

— И плащ.

— Есть.

— И разум.

Я посмотрела на неё.

— А вот с этим сложнее.

Тора фыркнула.

— Да уж.

Она протянула мне маленький мешочек.

— Что это?

— Травы. Если опять начнёшь падать, нюхни. Если станет хуже — не нюхай.

— Очень точная инструкция.

— Я старая, а не писец.

Я взяла мешочек.

— Спасибо.

Тора замолчала.

Потом сказала:

— Если увидишь Лив… скажи