class="p1">Гудрун выдохнула носом:

— Наконец-то сказал как надо.

Ингрид посмотрела на меня.

В её взгляде не было теплоты.

Было признание.

Иногда это ценнее.

Хакон вышел вперёд.

— Южный берег слышал слова ярла.

Все повернулись к нему.

— Мой дом признаёт: лекарка не является добычей, заложницей или даром в переговорах.

Я почти усмехнулась.

Очень официально.

Очень по-хаконовски.

Но важно.

Хакон посмотрел на дочь.

— И признаёт помощь Ингрид Хакондоттир в удержании Волчьего дома этой ночью.

Ингрид вздрогнула.

Совсем чуть-чуть.

Потом низко склонила голову.

Не перед отцом.

Перед людьми.

Вот и её место менялось.

Не мягко.

Но менялось.

Эйрик снова заговорил:

— Если Вара захочет уйти — она уйдёт. Если захочет остаться до весны — останется. Если захочет лечить — её слово в лечебной кладовой будет законом, пока оно служит жизни. Кто поднимет на неё руку, ответит как за нападение на свободную женщину Волчьего дома.

Я уже не могла стоять спокойно.

Свобода оказалась не лёгкой.

Она давила сильнее верёвки.

Потому что верёвка хотя бы объясняла, почему ты не можешь уйти.

А теперь?

Теперь причина, если останусь, будет только моя.

Кетиль вдруг вышел вперёд.

Старый скальд опирался на посох. Голос у него был хриплый после дыма, но достаточно сильный.

— Я пел о ведьме у чёрной воды, — сказал он. — Пел дурно.

— Наконец-то, — пробормотала я.

Гудрун ткнула меня локтем.

Кетиль, кажется, услышал. В глазах мелькнула улыбка.

— Теперь начну иначе. Не знаю ещё всю песню. Хорошие песни не рождаются быстро. Но первая строка уже пришла.

Он поднял голову.

И сказал нараспев:

— У воды её звали смертью, у огня — лекаркой.

Люди молчали.

Кетиль продолжил:

— А дом узнал её имя, когда сам начал падать.

У меня защипало глаза.

Чёрт.

Нет.

Только не при всех.

Но Аста уже плакала. Руна тоже. Сигрун делала вид, что просто злится. Тора смотрела в сторону, как будто песня была ей совершенно безразлична, но губы у неё дрожали.

Эйрик не смотрел на Кетиля.

Он смотрел на меня.

Не как на награду.

Не как на спасение.

Как на женщину, которую он только что сделал свободной и теперь действительно мог потерять.

И вот это было самым честным во всей сцене.

Гудрун вдруг вышла вперёд.

У неё в руке была связка ключей.

Не вся её хозяйская связка. Меньше. Два ключа на кожаном ремешке.

Один я знала.

Ключ от лечебной кладовой.

Второй — нет.

Она остановилась передо мной.

— Первый ты уже держала, — сказала она.

— Держала, но мне его могли забрать.

— Теперь не заберут без твоего слова.

Она положила ключи мне на ладонь.

Металл был холодный.

Тяжёлый.

Настоящий.

— Второй от малого сундука в кладовой. Там будут лежать твои ткани, травы, инструменты и то, что дом выделит для лечения. Не милостью. По счёту.

— Гудрун…

— Молчи. Я не закончила.

Я закрыла рот.

— Дом не даёт ключи чужим, — сказала она.

Вот теперь я почти сломалась.

Не от красивого признания Эйрика.

Не от песни.

От Гудрун, которая стояла передо мной с лицом суровой зимы и отдавала мне ключи так, будто вручала не металл, а место в мире.

— Если потеряешь, — добавила она, — я сдеру с тебя кожу.

Я рассмеялась.

Сквозь слёзы.

— Вот теперь верю, что всё по-настоящему.

Гудрун фыркнула.

— Умная девка.

Аста обняла меня сзади.

Неловко.

Быстро.

Будто боялась, что ей нельзя.

Я повернулась и обняла её сама.

Она застыла.

Потом вцепилась в меня так, что стало больно.

— Ты свободна, — прошептала она.

— Да.

Слово прозвучало странно.

Почти чужим языком.

— И ты тоже должна быть, — сказала я тихо.

Аста отстранилась.

Испугалась.

— Вара…

— Не сейчас. Но будет.

Гудрун услышала.

Конечно услышала.

Ничего не сказала.

Только посмотрела на Эйрика.

А Эйрик посмотрел на Асту.

И я увидела: он понял.

Свобода, если начинается с одной женщины, не всегда умеет остановиться.

Хакон кашлянул.

— Это уже новый торг?

— Нет, — сказала Ингрид. — Это новая правда.

Хакон посмотрел на дочь с долгим, тяжёлым выражением.

Кажется, ему предстояло привыкать не только к моему месту.

К её тоже.

Тинг закончился не громко.

Никто не крикнул победно. Никто не бросил оружие в воздух. Мёртвые всё ещё лежали рядом. Раненые ждали воды. Склад был наполовину сожжён. Хравн жив. Орм жив. Рагнар ушёл, но не исчез из мира. Асгейр лежал под серым плащом, и Эйрику ещё предстояло решить, как хоронить брата-предателя.

Свобода не починила всё.

Она просто открыла дверь.

Люди начали расходиться.

Кто-то проходил мимо меня и кивал.

Не все.

Некоторые смотрели с опаской. Кто-то с виной. Кто-то с недоверием, которое не вымывается одним утром.

Это было нормально.

Я тоже не доверяла им всем.

Но никто больше не кричал “ведьма”.

И это уже было много.

Эйрик подошёл, когда у Камня почти никого не осталось.

Он остановился на расстоянии.

— Вара.

Я сжала ключи в ладони.

— Ярл.

Он поморщился.

— Сегодня можно без этого?

— Сегодня мне можно всё.

Он кивнул.

— Да.

Мы оба молчали.

Между нами лежало слишком много: вода у бухты, Хальвдан, Рагнхильд, Лив, Асгейр, поцелуй, камни у двери, его молчание, моя попытка бежать, его “свободна”.

— Ты понимаешь, что сказал? — спросила я.

— Да.

— Если я уйду, ты не остановишь.

Его лицо стало твёрже.

Не холоднее.

Просто он удержал боль внутри.

— Не остановлю.

— Даже если будет опасно?

— Скажу, что опасно. Дам людей, если попросишь. Не прикажу остаться.

Я посмотрела на него.

Серый свет утра делал его старше. Или ночь сделала.

— А если не попрошу?

— Тогда буду злиться.

Я хмыкнула.

— Можете. Это пока не запрещено.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Надо же оставить себе хоть что-то.

Я вдруг улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И сразу стало больно — разбитая губа Орма напомнила о себе. Или моя. Я уже путалась, где чья кровь.

Эйрик заметил.

Сделал движение рукой — хотел коснуться лица.

Остановился.

Спросил глазами.

Я устала спрашивать себя, можно ли мне хотеть его руки.

Сегодня я была свободна.

Значит, могла хотеть.

И могла отказаться.

Я шагнула ближе сама.

Он осторожно коснулся пальцами моей щеки, убирая прядь волос, прилипшую к саже и крови.

— Ты вся в крови, — сказал он.

— Большая часть чужая.