Это приказ?

— Это предложение для тех, кто хочет дожить до утра.

Хакон посмотрел на дочь.

Ингрид стояла у тропы с луком в руках. Неумело, но крепко.

— Мои люди останутся, — сказал он.

Не союз ещё.

Но уже не чужие.

С моря донёсся последний треск. Горящий корабль Рагнара осел на камни. Пламя поднялось выше и вдруг стало похоже на огромный факел, поставленный посреди чёрной воды.

Северная ночь смотрела на нас открытыми глазами.

Я повернулась к дому.

Там были раненые.

Бьёрн.

Хальвдан.

Сколль.

Арни.

Хельга.

Все, кто ещё дышал и кому было всё равно, сколько предателей умерло, если у них снова откроется кровь.

Я сделала шаг и покачнулась.

Эйрик поймал меня за локоть.

Осторожно.

Спросить уже не успел.

Я сама кивнула.

— Можно.

Он поддержал.

Не потащил.

Не взял на руки.

Просто дал мне дойти.

На полпути к дому нас догнала Руна.

Лицо у неё было мокрое от снега и слёз.

— Бьёрн проснулся, — выпалила она. — Сказал, если ты не придёшь, он сам встанет и умрёт назло.

— Очень в его стиле.

— И Хальвдан спрашивал…

Она запнулась.

— Что?

Руна посмотрела на Эйрика.

Потом на меня.

— Он спрашивал, закончилась ли ночь.

Я посмотрела на небо.

Оно ещё было тёмным.

Но у края фьорда, за дымом, снегом и туманом, начинала сереть тонкая полоска.

Рассвет.

Настоящий.

Не обещанный Хравном.

Не отсроченный Эйриком.

Просто рассвет, до которого мы всё-таки дожили.

— Нет, — сказала я. — Но она уже проигрывает.

И пошла к дому.

Потому что победа у фьорда ещё не означала жизнь.

Жизнь надо было снова и снова удерживать руками.

Глава 44. Свободная женщина

К утру Волчий дом пах кровью, дымом и мокрой шерстью.

Победа, как выяснилось, совсем не пахла песнями.

Она хрипела на лавках. Горела в ранах. Кашляла дымом. Просила воды. Теряла сознание. Шептала имена тех, кто не вернулся от фьорда.

Я ходила между ранеными и уже почти не чувствовала ног.

Бьёрн дышал.

Это было главным чудом утра.

Неприлично упрямым, тяжёлым, злым чудом, которое каждый раз, приходя в сознание, пыталось командовать теми, кто его перевязывал.

— Если ещё раз скажешь мне, как держать ткань, — сказала я, поправляя повязку у него на боку, — я заткну тебе рот этой же тканью.

Бьёрн открыл один глаз.

— Ты бы… не посмела.

— Вы просто мало меня знаете.

— Уже… достаточно.

— Тогда лежите и не портите впечатление.

Он едва заметно усмехнулся.

Живой.

Хальвдан спал у стены. Уже теплее, уже без той страшной синевы на губах. Сколль лежал рядом и рычал на каждого, кто проходил слишком близко. Рана у пса снова открывалась ночью, но Руна сидела возле него с таким видом, будто лично будет держать его душу зубами, если потребуется.

— Он не умрёт, — сказала она мне в пятый раз.

— С таким контролем — точно побоится.

Руна кивнула серьёзно.

Аста раздавала воду. Не робко, не украдкой, не как трэл, который боится оказаться на виду. Она ходила между лавками с чашей и говорила людям пить маленькими глотками. Иногда даже моим тоном.

Это было одновременно трогательно и тревожно.

Ингрид помогала у дверей. Её дорогое платье уже невозможно было спасти. Ткань потемнела от крови, рукав был порван, волосы выбились из косы. Хакон смотрел на дочь так, будто впервые не знал, гордиться или злиться.

Гудрун считала запасы.

После ночи с огнём, кораблями и предательством это было похоже на молитву. Только вместо богов — мешки, бочки, сушёная рыба, соль, зерно, руки, рты.

Тора сидела у очага и молча растирала травы.

Лицо у неё было серое, но руки не дрожали.

Всю ночь она помогала мне. Не спорила там, где раньше спорила бы. Не молчала там, где раньше спряталась бы за ворчанием.

Когда я прошла мимо, она сказала:

— Ты опять кровишь.

Я посмотрела на свою руку.

Повязка действительно покраснела.

— У меня сегодня общий стиль.

— Сядь.

— Не могу.

— Можешь. Просто не хочешь.

— Это разные вещи?

— Нет. Поэтому сядь.

Я села.

Не потому что послушалась.

Потому что если бы не села, упала бы, а падать при Торе было бы особенно обидно.

Она развернула повязку, посмотрела рану, нахмурилась.

— Глубже, чем ты сказала.

— Я не хотела волновать общественность.

— Общественность устала волноваться и хочет, чтобы лекарка не истекла кровью как дурная коза.

— Очень нежно.

— Я стараюсь.

Она промыла рану, наложила свежую ткань.

Тихо.

Аккуратно.

Почти не больно.

— Ты не украла моё ремесло, — сказала она вдруг.

Я подняла глаза.

Тора смотрела не на меня. На мои руки.

— Что?

— То, что ты делаешь. Я злилась, потому что думала: пришла чужая девка и говорит, что всё старое — грязь. А потом поняла… нет. Ты принесла другое. Не лучше во всём. Не мудрее во всём. Просто другое.

Я молчала.

Потому что от усталости такие вещи попадали слишком глубоко.

— Тора…

— Не порть. Я редко бываю разумной.

— Хорошо.

Она завязала узел.

— Но если скажешь кому, что я признала твою пользу, я скажу, что ты бредила от дыма.

— Договорились.

У двери раздался голос Эйрика.

— Вара.

Все разговоры в доме стали тише.

Не резко.

Просто люди услышали ярла.

Эйрик стоял у входа.

После битвы он не стал чище. Наоборот. Кровь на рукаве, сажа на лице, волосы спутаны, глаза красные от бессонницы. Но в нём появилась какая-то страшная ясность.

Не спокойствие.

Скорее человек, который больше не может позволить себе не видеть.

— Тинг, — сказал он.

Я закрыла глаза.

— Сейчас?

— Сейчас.

Конечно.

Потому что север не умел давать людям восстановиться до принятия судьбоносных решений.

— У меня раненые.

— Я знаю.

— Хальвдан.

— Гудрун останется с ним. И Руна. И Сколль, если кто-то посмеет спорить.

Пёс поднял голову, будто согласился.

— Бьёрн.

— Тора останется.

— Бьёрн сам останется, — прохрипел Бьёрн. — Я никуда… не пойду.

— Вот видите, — сказала Тора. — Лечение действует. Больной начал понимать очевидное.

Я встала.

Голова тут же поплыла, но я удержалась.

Эйрик заметил.

Ничего не сказал.

Просто предложил руку.

Не взял.

Предложил.

Я посмотрела на его ладонь.

Сколько всего было в этом движении.

Верёвки у бухты.

Плащ после первого