был неподвластен хмелю битвы и зорко наблюдал за всем, что творилось вокруг. Ему требовалось выждать, выбрать тот самый миг…

Вот он. На пригорке появилась фигура в блестящем шлеме, со стягом в руке. Сигтрюгг что-то кричал, неразличимое издали. К Браги он был повернут левым боком. Сжимая древко стяга, Сигтрюгг вскинул руки. Телохранители бежали к нему, чтобы закрыть щитами. Но стрела с черным древком и серебряным наконечником оказалась быстрее.

– Ты получишь конунга, Госпожа Туманов! – шепнул Браги Скальд, вспоминая двух своих ночных собеседниц: серо-зеленые глаза жизни и лунные глаза смерти.

Серебряный наконечник ударил Сигтрюгга под вскинутую левую руку, легко пробил кольчугу. Еще мгновение Сигтрюгг стоял, словно прикосновение смертного жала оледенило его и лишило способности двигаться. Затем стяг выпал, конунг покачнулся и упал на руки телохранителей.

Это видели оба войска. Хальвдан усилил напор, но по существу все было кончено: если конунга нет в живых, заканчивать битву некому. Люди Сигтрюгга, по мере того как до них доходило, что их вождь убит, откатывались вверх по долине. Сперва они отбивались, но скоро закинули щиты за спины и пустились бежать. Отступление превратилось в бегство толпы, где каждого заботило только спасение жизни. Иные оказались прижаты в берегу Вермы, они прыгали в воду, пытаясь добраться до другого берега. Течение сбивало их с ног, они падали, барахтались, цепляясь за камни. Кто успевал – бросал оружие и сдавался в плен.

Победа Хальвдана была полной.

Войска Сигтрюгг больше не существовало: мертвые лежали неподвижно, подле них стонали на земле раненые. Часть уцелевших лежали лицом в землю, прикрывая головы руками. Самые везучие, избежавшие смерти и плена, уже скрылись за горой.

Хальвдан прошел к пригорку, где лежало тело Сигтрюгга. С него уже сняли шлем, чтобы можно было точно опознать. Хальвдан в первый раз близко видел своего соперника в бою и в борьбе за руку Рагнхильд, но тот уже никогда не взглянет на него в ответ. Хальвдан осмотрел его лицо, руки, землю перед ним – безотчетно искал то самое яблоко, что видел во сне. «Пойдем со мной!». Яблоко в белой руке, где просвечивают кости, клыки, пронзающие синевато-белесую яблочную плоть, две струи синевато-черной крови… Он сумел избежать этого дара – и Хель вручила его другому. На бороде Сигтрюгга виднелись пятна крови изо рта – как сок того яблока. Хальвдан сглотнул. Когда воинственный раж отпустил, его затрясло. Мог бы он вот так лежать среди чужих хирдманов, у ног победителя… Но Один исполняет свое обещание помогать. Пока исполняет. А Хель, бессильная взять его, только дразнит, пугает…

Из подмышки Сигтрюгга торчало черное древко стрелы. Хальвдан потянул за него; наконечник, скорее всего, застрянет и отломится, но можно попробовать установить, кому боги послали такой удачный выстрел.

Несмотря на кольчугу, стрела вышла из тела удивительно легко. Но едва Хальвдан взял ее в руки и удивился – наконечник не из железа, а из серебра он видел в первый раз! – как стрела стала таять у него в руках, будто на самом деле была ледяной. Ее затянуло туманом, и перед Хальвданом вдруг встали глаза цвета луны.

– Конунг, ты как? – позвал знакомый голос, кто-то тронул его за плечо. – Ты не ранен?

Туман перед глазами рассеялся. Тело Сигтрюгга лежало на земле у ног Хальвдана, а руки были пусты. Та, что подарила стрелу, забрала ее назад, вместе с жизнью Сигтрюгга.

Прядь 4

День за днем Рагнхильд и Дагрун жили в Хрингисакре на озере Мьёрс, и чем дальше, тем сильнее обеим казалось, что это бесконечный навязчивый сон или они заколдованы. В усадьбе оставались Эйстейн конунг и королева Оддвёр с маленькими детьми и приближенными, а две девушки из Согна не понимали, какое место здесь занимают. Хельсинг уехал сразу после Сигтрюгга, отправился в Вингульмёрк к родителям – рассказать все новости. Он выбрал путь через озеро Рёнд, где остались его корабли, но не только поэтому: не хотел находиться рядом с воюющими между собой Сигтрюггом и Хальвданом, мир между Хальвданом и Гандальвом заставлял всех родичей последнего держаться в стороне. Отъезд Хельсинга огорчил Рагнхильд и Дагрун сильнее, чем они могли предполагать; за время его пребывания в Согне и дороги они привыкли к нему и теперь он казался им самым близким человеком из всех, кого они знали.

– Фригг и Фрейя позаботились о нас, что здешняя хозяйка такая добрая, – как-то сказала Дагрун. – Окажись она злыдней, могла бы сделать из нас рабынь.

Рагнхильд кивнула: они оказались в полной власти Оддвёр и были благодарны, что она обращается с ними ласково. Они помогали ей по хозяйству и смотрели за детьми, но не могли не осознавать своего одиночества и беззащитности в чужом далеком краю: от Харальда конунга они сбежали, а в род Эйстейна Могущественного так и не успели войти. Уже через несколько дней Рагнхильд жаждала, чтобы Сигтрюгг вернулся и устроил свадьбу: тогда она обретет поддержку мужа и его родичи станут ее родичами. И со временем она его полюбит. Почему же не полюбить – он как раз подходит ей по годам, он недурен собой и вполне достойный человек. Так говорила Оддвёр, и Рагнхильд предпочитала ей верить. Родной Согн остался где-то за девять миров, туда ей больше не попасть. А значит, надо поскорее пустить корни в ту землю, куда ее занесло… что? Сейчас Рагнхильд уже не помнила и не понимала, что побудило ее бежать из дома. Она будто очнулась и обнаружила себя в какой-то чужой жизни. Как хотела она проснуться дома, в усадьбе Сокнидаль над Согне-фьордом, проснуться и обнаружить, что все это бегство и путешествие было сном! Лучше ей еще десять лет быть хозяйкой в отцовском доме, чем жить среди чужих бесправной беглянкой, что поддалась каким-то злым чарам и потеряла все! Лучше бы она вышла за кого-то из «морских конунгов», тогда между его походами она оставалась бы с отцом, а после отца стала бы королевой в родном краю. Теперь же она осталась без рода, а Харальд Золотая Борода – без наследников. Уж лучше бы ей умереть вместе с остальными его детьми! Терзаясь этими мыслями с утра до ночи – и ночью тоже, – Рагнхильд даже с Дагрун стыдилась говорить о своей глупости. Пусть все думают, что она добилась своей цели и счастлива.

Оддвёр делала вид, будто верит Рагнхильд, но порой думала: даже умным людям бывает легче терпеть страдание из-за совершенной ошибки, чем признать ее. Особенно если они молоды.

Каждый день для