к груди сумку. Рука в варежке слегка дрожала. Сквозь шерсть ощущались обводы книги. Внутри, под обложкой «Советской конституции», лежали её заметки — аккуратно исписанные листы с именами, выводами и осторожными фразами. Рядом — часы, привезённые с собой. Бесполезные теперь. Но она не могла от них избавиться.

У соседнего дома мелькнула фигура. Мужчина в сером пальто. Тот же, что был у рынка. Тот же, что стоял у клуба. Или другой. Невозможно было сказать — но взгляд был такой же: хищный, холодный, изучающий.

Анна метнулась к двери, толкнула её плечом. Петля заскрипела, впуская её в тёмный, вонючий подъезд с облупленными стенами и запахом керосина. Она взбежала на этаж, стараясь не шуметь.

В коридоре перед её комнатой скрипнули половицы. Зинаида, в халате и платке, с ведром в руке, вышла из-за угла, прищурившись.

– Опять поздно, Анна Сергеевна, – сказала она, не преграждая дорогу, но становясь словно выше ростом. – Сколько можно по клубам-то шастать?

– Воздухом хотела подышать, – ровно ответила Анна, вытирая варежкой щёку. – На кухне угар был, я там долго не сижу.

– Воздух у нас вон какой, – Зинаида мотнула головой в сторону окна. – Мороз и уголь. Только не простыньте. А то у нас с врачами сейчас туго.

– Спасибо, постараюсь не болеть, – кивнула Анна и направилась к двери своей комнаты.

– А вы, это… – Зинаида шла за ней, будто ненароком. – Вещей у вас немного, а вон, каждый день с сумкой. Там точно еда? Или опять эти... книжки ваши адвокатские?

Анна резко обернулась, глядя прямо ей в лицо:

– Вы хотите обыск устроить, Зинаида Павловна?

– Да ну вас, – буркнула та, отворачиваясь. – Что вы, в самом деле. Я просто спросила. Теперь тут всё слышно, кто когда дверь хлопает.

Анна вошла в комнату и сразу же заперлась на щеколду.

Комната встретила её холодом. Печь потрескивала, отдавая слабым жаром, но под потолком всё равно висел ледяной воздух. Она сняла свитер, но не раздевалась полностью — слишком много дел.

На столе лежали журналы — советские, с отчётами, портретами и передовицами. Поверх них — фальшивка, под которую она прятала документы. Всё было выверено.

Она опустилась на колени перед кроватью, отодвинула коврик и пальцами нащупала щель в половице. Дощечка поддалась — под ней коробка из-под обуви, завёрнутая в ткань. Внутри — маленький архив её настоящей жизни.

Анна открыла сумку, достала «Конституцию» и вытащила вложенные листы. Быстро просмотрела. Ничего не выдрано. Надпись на полях: «дело Г. — см. Харьков», аккуратно зачёркнута.

«Если найдут, не поймут. Но и не спишут на случайность».

Она аккуратно вложила записи в коробку, рядом положила часы. Посмотрела на циферблат — 00:47. В 2005 году в это время она бы только вернулась с заседания или читала ленту новостей на экране. Здесь — холод, пыль и страх, что щеколда не выдержит.

Коробка вернулась под половицы. Коврик — на место. Анна встала, отряхнула колени. В глазах жгло.

Шаги за дверью. Кто-то прошёл по коридору и остановился. Скрип половиц.

Она замерла.

– Свет горит, – донёсся голос Лидии. – Может, не спит.

– Делами занимается, – ответила Зинаида. – Всё пишет и пишет. Адвокатка. Ещё напишет себе беду.

Тени ушли. Шаги растворились.

Анна подошла к окну. Фонарь всё ещё мигал. Мужчины в пальто не было. Или он слился с тенью.

«Тут каждый взгляд — как протокол. Каждый вопрос — как статья. А я... адвокат. Парадокс».

Она вернулась к столу, поправила журналы, села на кровать. Открыла один — статью о собрании юридической коллегии в Москве. Строчки прыгали перед глазами.

Но всё было правильно. Всё — по закону.

Хотя бы снаружи.

Свеча чадила, словно протестуя против позднего чтения. Её пламя дрожало, отбрасывая пляшущие тени на стены комнаты и освещая обветшавшие страницы юридического журнала. В печи лениво потрескивало — уголь догорал, не давая ни настоящего тепла, ни уверенности. Ночь стояла глубокая, та самая, когда весь дом кажется пустым, но шёпот за стеной, скрип половицы и шаги Зинаиды в коридоре доказывают обратное.

Анна сидела у стола, на плечах — свитер, на ногах — валенки, перед глазами — свежий номер «Советской юстиции». Край страницы был подпален от свечи — неосторожно задела, когда вздрогнула от шума за дверью.

«Социалистическая законность — это высшее проявление справедливости в условиях диктатуры пролетариата…».

Она скривилась.

«Как можно сочетать диктатуру и справедливость в одном предложении без судорог совести?».

Она медленно провела пальцем по строчке, потом перевернула страницу — статья о правильной трактовке пункта о хищении социалистической собственности. Вставка с цитатой Ленина занимала треть полосы.

– Да вы издеваетесь… – прошептала она себе под нос, глядя на лозунг: «Закон — это оружие партии!».

В ушах зазвенело от злости. Она отложила журнал, потёрла глаза. Голова гудела от усталости, но отступать было нельзя.

«Тут даже УК — партийный манифест. Ладно, Анна Сергеевна, сама полезла — сама и выныривай. Разобраться в этом бреду — вопрос жизни».

Она снова потянулась к журналу.

На столе лежала карандашом размеченная схема — соотнесение статьи 93 УК РСФСР и её современного аналога. Рядом — вырванная страница из тетради, где аккуратным почерком были записаны имена и краткие примечания: Горбаневская, уголь, Кравцов, Орлов. Всё — в кодировках, шифрах. Всё — под угрозой.

Из коридора донёсся звук шагов. Легких, но явно остановившихся у её двери.

– Свет не гаснет, – сказала Зинаида негромко. – Всё пишет и пишет.

– Пусть пишет, – отозвался чей-то голос. – Умная она, видно.

– Только умных у нас не любят, – буркнула Зинаида. – Я предупреждала.

Шаги удалились.

Анна не пошевелилась. Только после долгой паузы медленно втянула воздух и снова склонилась над журналом.

«Раздражает — значит работает. Но без понимания УК я здесь слепа».

На следующей странице — «Комментарий к статье о клевете». Вставка: «Клевета — оружие буржуазной идеологии против советского строя. Задача судьи — защищать честь социалистической действительности».

– Господи… – прошептала Анна, и тут же зло добавила. – Уголовный кодекс или агитатка?

Она посмотрела на свечу — та угрожающе накренилась. Рядом, у стены, стояла коробка. Та самая. Под ней — потайной люк в полу. Анна осторожно встала, свернула тетрадный лист, открыла дощечку и спрятала заметки внутрь.

Вслед за ними положила часы — холодные, будто чужие.

«Ты — в прошлом. Тут нет Гугла,