строго прищуренный, будто лично следил за каждым, кто осмеливался не кивнуть в нужный момент. Под портретом — трибуна и стол с грубой скатертью, на которой аккуратной стопкой лежали директивы ЦК КПСС.

Анна сидела в последнем ряду, на краю деревянной лавки, с сумкой на коленях. Пальцы крепко сжимали книгу «Советская конституция», внутри которой — замаскированные заметки по делу Горбаневской и свежая записка от неизвестного. Запах старой бумаги, табака и мела создавал гнетущее ощущение школы, только вместо урока — проверка на лояльность.

За окном сквозь белёсое стекло прогудел трамвай.

– Товарищи, – голос председателя коллегии, пожилого мужчины с аккуратно причёсанной сединой, звучал натужно, но бодро. – Согласно последним указаниям, мы обязаны активизировать борьбу с антисоветской пропагандой и подрывной деятельностью, особенно в среде интеллигенции.

Анна посмотрела вперёд. Ряды спин в серых и бурых пиджаках слегка покачнулись. Кто-то кивнул, кто-то вздохнул.

«Театр. Все играют лояльность. Только без масок».

– Особое внимание следует уделять делам, где обвиняемые маскируются под защиту прав личности. Это – тонкая форма идеологической диверсии, – продолжал председатель. – Я напоминаю: адвокат обязан не только защищать, но и стоять на страже советской морали.

Анна едва удержалась от усмешки. В Москве она обсуждала условия гонораров и конституционные иски. А здесь – «мораль» как статья.

Рядом повернулся худой мужчина с папкой под мышкой.

– Это вам не Арбат, Коваленко, – прошептал он с хрипотцой. – Тут язык подвёл – и нет тебя.

– Я слушаю, – отозвалась она, и голос её прозвучал тише, чем хотелось.

Председатель сделал паузу, обвёл зал взглядом.

– Итак, товарищи, у кого есть предложения по усилению идеологического контроля в судебной практике?

Анна резко подняла голову. Не подумав. Просто устала от театра.

– А разве правда не важнее лозунгов? – Произнесла она вслух, отчётливо, чуть тише, чем прокурорский вызов, но громче, чем хотелось бы.

Наступила звенящая пауза. Кто-то откашлялся. Кто-то опустил глаза.

Председатель выпрямился.

– Что вы сказали, товарищ Коваленко?

– Я сказала, – повторила Анна, ощущая, как холод пробирается под платок, – Что, может быть, в некоторых делах важнее выяснить, что было на самом деле, чем повторять лозунги.

Он сделал шаг вперёд.

– Товарищ Коваленко, такие слова опасны. Особенно здесь.

– Я защищаю тех, кому грозит срок за то, что они написали на плакате слово «свобода». Это законно.

– Законно — это когда есть санкция прокурора, – отрезал он. – А вы вместо статьи читаете между строк.

– Я читаю протоколы, – тихо сказала она.

Повисла тишина. Только громкоговоритель за окном монотонно вещал:

– …в свете задач двадцать третьего съезда партии, необходимо усилить разоблачение идеологической диверсии…

Председатель глубоко вдохнул.

– Я вас предупреждаю. Это первое и последнее замечание.

– Понимаю, – кивнула Анна и опустила глаза.

«Перегнула. Рано. Не Москва, не сейчас».

Собрание продолжилось, но всё внимание было приковано к ней. Даже когда читали скучные строки о «повышении качества юрпомощи трудящимся», даже когда говорили про «контроль за делами по хулиганству».

Анна сидела, не шевелясь. Её спина — прямая, взгляд — в книгу. Только пальцы сжали край обложки.

«Они не забудут. Это было как выстрел. Но я живу по закону. А они – по инструкции».

За спиной вновь прошёл сквозняк — кто-то приоткрыл окно. На секунду запахло свежим воздухом, улицей, свободой. Она задержала дыхание. Потом выдохнула и вновь сжала книгу.

Теперь — осторожнее.

Полдень выдался морозным, несмотря на календарный апрель. Солнце резало снег так, что приходилось щуриться, а воздух пощипывал щёки — не до прогулок, не до задержек. Анна шагала по узкому переулку, в валенках и шерстяном свитере под пальто, с платком на голове. Её сумка прижималась к боку, тяжёлая, как и всё, что было внутри: заметки, записи, ксерокопии из будущего, спрятанные в аккуратно вырезанных страницах книги «Советская конституция».

По главной улице, слева от неё, струились потоки людей — рабочие в фуфайках, женщины с авоськами, подростки в ватниках. Шапки сдвинуты на лоб, лица опущены. Над головами нависал плакат: «Слава КПСС! Труд — дело чести!», ободранный по краям, покрытый инеем.

«Тут каждая стена напоминает, что я чужая».

Громкоговоритель над ларьком зашипел, и из него раздалось бодрое:

– Товарищи! В год столетия рождения великого Ленина наша задача – усилить единство партии и народа! Труд – это слава, слава – это социализм!

Голос гремел, отскакивая от кирпичных стен, и становился фоном к гулу трамвая, хрусту снега и коротким переговорам между рабочими:

– Ты во вторую смену, Паш?

– Ага. Там Громов опять с машинами застрял.

– Начальник по проверке вчера приходил, опять искал, кто цех прогуливает.

– Да пустое. Лишь бы не в райком вызвали.

Анна свернула за угол. Главные улицы — слишком открытые, слишком много глаз, слишком много возможностей задать вопрос: а кто вы, товарищ Коваленко, откуда вы к нам приехали, и почему не здороваются с вами старожилы?

Она ускорила шаг, петляя между сугробами, прижимая сумку крепче. Сзади прошёл милиционер — шинель, усы, папка под мышкой. Он остановился у перехода, остановил мужчину в кепке.

– Документы. Куда идёте?

Анна вжалась в стену, как будто снег сам натолкнул её на глухую тропу вдоль ограды.

«Если попросят — паспорт старый. Справка о регистрации на месте. Всё официально. Но если они решат копнуть — всё рухнет».

Она сделала вид, что ищет что-то в сумке, и свернула на следующую улицу, мимо магазина с вывеской «Продукты». В витрине — три банки кукурузы, бутылка уксуса и коробка с надписью «конфеты – к празднику».

Возле входа стояли двое. Один курил, другой щурился на неё:

– Не с нашего двора. Видишь, как идёт — будто линейку проглотила.

– Москвичка. У юристов, кажется.

– Ага, та самая. Слышал, её Горбаневскую вытащила.

Анна не обернулась. Только ускорила шаг.

«Теперь каждая лавка знает. Даже если они шепчутся, слышно — не голосом, а взглядом. И этот… Соколов. Тень у дома не показалась».

Сугробы стали ниже, заборы — выше. На одном — свежий плакат: «Партия — наш штурман!». Снег на нём счищен явно недавно.

Анна остановилась у угла, отдохнуть. Спина ныла от тяжёлой сумки, ноги ныли от валенок. Она прислонилась к стене.

Мимо прошёл мальчик с портфелем. Громкоговоритель вновь ожил:

– Слава героям пятилетки!

Анна сжала зубы.

«Это как глухой гул — не умолкает ни на секунду. Вместо музыки — лозунги. Вместо разговоров —