В переулке за спиной щёлкнула калитка. Соседка в платке выбросила ведро с водой, взглянула на Анну.

– По делам, Коваленко?

– Да. Суда одна бумага осталась.

– Там милиция, – кивнула она на перекрёсток. – Лучше по Знаменской.

– Спасибо. Обойду.

Женщина не ушла сразу — смотрела, пока Анна не скрылась за углом.

Дальше дорога стала уже. Плиты под ногами поскрипывали. Между сугробами был проложен узкий след, как будто весь квартал ходил по одной линии.

Анна остановилась. Оглянулась.

Пусто.

Но каждый шаг — как по сцене. Каждое слово — под микроскопом.

«В Москве 2005 я ходила с кофе и планшетом. Сейчас – с платком, конституцией и инстинктом выживания».

И всё же — оправдание Горбаневской, дело о краже угля, улаженное с Лебедевой, и даже холодное молчание Михаила — всё это складывалось в картину, в которой она всё ещё оставалась собой. Только теперь — другой ценой.

Она шла дальше, осторожно, почти крадучись, будто каждое движение могло быть замечено и записано.

Снег хрустел. Громкоговоритель вещал. Тени сгущались.

И Анна шагала сквозь них — ни правозащитником, ни шпионом, ни героем. Адвокатом. Из 2005-го. В апреле 1969-го. Под лозунгом «За торжество правды — под руководством партии!».

Рынок Ярославля дышал сыростью и углём. Скатанные дорожки между лотками были покрыты смесью льда, грязи и затоптанного снега. Над всем висел тягучий запах квашеной капусты, дешёвого мыла и чего-то мясного, тухловатого. Громкоговоритель у входа тарахтел надрывно:

– Товарищи! Социалистическое изобилие — залог победы пятилетки!

Анна стояла в очереди у лотка Григория, кутаясь в шарф. Валенки отсырели насквозь, свитер под пальто почти не грел. Она терпеливо наблюдала, как перед ней женщина в платке выменивала варежки на два яйца.

«Мои духи — валюта, а не роскошь. Сейчас я не адвокат, а торгаш с улицы».

Григорий торговал из-под прилавка — кожанка с блестящей молнией, меховая шапка с засаленными ушами, руки в перчатках без пальцев. На прилавке — вялый свитер, пачка сигарет «Космос», три луковицы и коробка с резиновыми калошами.

Анна достала из сумки узкий флакон духов.

– Французские. Новые.

Григорий прищурился, повёл носом.

– Эти ж не от нас. Где взяли?

– Подарок.

– Хм. Франция. Воняет сильно. Бабе моей не понравится.

– Но понравится соседке вашей бабы, – резко ответила Анна. – А значит, понравится и ей.

Он хмыкнул. Посмотрел влево, вправо, потом поднёс флакон к носу.

– А чего хочешь?

– Свитер.

– Маловато. Духов у меня — две банки в шкафу. Возьмёшь варежки, и всё.

– Варежки я могу связать. А этот свитер с фабрики. Толстый, шерсть.

– Ты бы ещё полушубок попросила.

– Если полушубок появится — я принесу две пары французских.

Он снова посмотрел по сторонам. Стук деревянных ящиков, гул голосов, кашель.

– Эй, ты, не крутись! – Крикнул он подростку, пытавшемуся подлезть к прилавку. – Коваленко, ладно. Берёшь, но чтоб без разговоров.

Анна протянула флакон. Григорий спрятал его под лоток и бросил ей свитер – серый, тяжёлый, с косами.

– Только не свети им.

– Ясно.

– Ты, говорят, Горбаневскую отмазала?

Анна натянула свитер поверх пальто, не глядя на него.

– Не здесь.

– Ну-ну, — буркнул он и отвернулся.

Анна отошла от лотка, смешалась с толпой. В руке сжалась ручка сумки. Лёгкое дрожание — не от холода.

Мимо прошёл мужчина в сером пальто. Лицо у него было обычное: нос прямой, рот тонкий. Но взгляд — сквозь неё, как через стекло. Он не остановился, не обернулся. Просто исчез в толпе.

«Опять он. Был у коллегии. Стоял у аптеки. Теперь — рынок».

Она свернула вглубь рынка, мимо ряда с морковью и пустыми банками из-под тушёнки, и присела на ящик у кирпичной стены. Рядом спорили две женщины:

– Я вчера очередь заняла в пять утра, а они мне – мол, талонов нет. А на базаре вон, за мясо — зубы выбей.

– Так а ты пробовала к Григорию? Он же вроде…

Анна слушала сквозь гул и мерзлоту. Она надела свитер, запахнулась пальто. Тело отогрелось, но мысли оставались ледяными.

«Я в Ярославле. На чёрном рынке. Меня узнают по фамилии, по шёпоту. И кто-то за мной идёт».

Но на губах появилась лёгкая улыбка. Горбаневская — свободна. Мясо — у кого-то на ужин. Свитер — на ней. Это был не триумф, но хотя бы тактическая победа.

И главное — она научилась. Торговаться. Держать лицо. Узнавать свои — и чужие — цены.

Теперь оставалось не дать им узнать её настоящую.

Общая кухня встретила Анну холодом и кисло-дымным духом. Из старой печки пахло влажным углём, треск топки доносился с ленивой неохотой. На стене висело выцветшее расписание уборки, в углу под столом — таз с грязной водой, а над ним — кастрюли, свисающие с гвоздей, как напоминание о коллективной дисциплине.

Анна встала у плиты, поставив чайник. Рядом, на подоконнике, аккуратно стояла её сумка — та самая, с замаскированными заметками, упакованными в обложку от «Советской конституции». Новый свитер колол шею, но грел хорошо.

«Тут чай — ритуал выживания. А не пять минут на кухне с капучино».

На табурете за столом сидел Пётр — молодой, острощёкий, с глубокими мешками под глазами и вечно измазанной тетрадкой, в которую он что-то записывал, щурясь. Очки у него постоянно сползали на кончик носа, а голос был визгливый, как у самодельного граммофона.

– Опять вы печку топите по-своему, товарищ Коваленко, – сказал он, не отрываясь от записей. – У нас тут не Кремль. Угля на всех не хватит.

– Я принесла свой, – спокойно ответила Анна, не оборачиваясь. – С рынка.

– Всё равно дымит, – буркнул он. – И дышать нечем. Не умеете вы с печью.

– Тогда подскажите, – обернулась она. – Вы же, вроде, будущий инженер?

Пётр посмотрел на неё поверх очков.

– Я студент. Но не по печам.

– Уточнение принято, – ответила она сухо. – Только я не просила вам дышать за меня.

Лидия подняла глаза от газеты:

– Петя, ты чего опять? Пусть топит. На улице вон как — руки мерзнут.

– Я про уголь. Не про тепло. Все ж по норме, – продолжил Пётр. – У нас и так Зинаида от Ленины забрала мешок. Теперь вот новая соседка жгёт, как в бане.

Анна повернулась, поставив заварку в чайник.

–