на дворе. Рачек, только что испеченный фрезеровщик, сирота с жижковского предместья, воспринимал необычность сегодняшнего дня особенно остро. Он очень любил машины и считал фабрику своим вторым домом. А Лукешу такое напряженное состояние было уже знакомо. Знакомо еще с Судет.

Сегодня должно было собраться правительство…

Машины в цехах заработали, из кранов вырывался пар, в сушильне от жара уже дрожал воздух, — но беспокойство проникало повсюду. Во дворе заревели гудки, из ворот выехал грузовик, у проходной остановилась машина — приехал заместитель директора Бина; все шло своим чередом, но напряжение не спадало. В два часа дня закончила работу первая смена и заступила вторая. А к вечеру, в половине пятого…

К вечеру, в половине пятого, Минкова вместе с другими служащими спешила повесить жетон, чтоб поскорее попасть домой, всегда ей необходимо было что-то купить и приготовить сыну ужин. Она, как правило, успевала это сделать, за исключением дней перед зарплатой, когда все в бухгалтерии были завалены работой и возвращались домой поздно вечером. Сегодня было только двадцатое, но Минкова тем не менее домой не попала. Не пошел домой даже кладовщик Милич. Почти все они собрались в столовой.

В полдень пришло сообщение, что заседание правительства не состоялось. Не явились министры-некоммунисты и, похоже, заседали где-то отдельно. Затем пришло еще одно сообщение: к министрам-оппозиционерам с пражских заводов идут депутации с одним вопросом: почему они откололись? И что все это значит?.. И тут фабричный комитет принял решение послать и свою депутацию в составе Ченека, шофера заместителя директора Бины, Фактора, Лукеша и Маржиковой. А когда в половине четвертого они еще не вернулись, хотя поехали на машине с Ченеком, Драбкова из бухгалтерии сказала: «Наверное, выстаивают очередь в какой-нибудь передней, раз туда направилось столько депутатов со всех пражских заводов». И Пьенишник в буфете за своей стойкой разглагольствовал:

— Наверное, вытолкали взашей. Или, наоборот, схватили, и сидят они теперь на Панкраце. В президиуме правительства только их и дожидались!

Но в четыре депутация вернулась. И тут пришло третье известие: министры-некоммунисты подают в отставку.

Когда Минкова в половине пятого вошла в столовую, буфетчик Пьенишник весело и задорно, как в храмовый праздник, наливал пиво. Он чуть не остолбенел, увидев Минкову: «И эта здесь!», а потом сказал Вранскому, сидевшему около стойки: «Не ввязывалась бы она не в свое дело, занималась бы лучше цифрами. У нее ведь сын учится на архитектора!»

Минкова села за отдельный столик, где уже сидели другие служащие бухгалтерии, и сняла очки. Вранский у стойки продолжал молча пить пиво, тогда Пьенишник добавил:

— Никто не думал, что министры подадут в отставку, Теперь попробуй из этого выпутаться!

— Все зависит от того, примет или не примет президент эту отставку, — сказал Вранский, — но многое зависит также и от нас.

Вранский был инженером и председателем комитета социал-демократов на фабрике.

— Только бы у нас не дошло до раскола, как после первой мировой войны. Сейчас такая заваруха…

В этот момент в столовую вошел Скоба.

— Будете что-нибудь пить, господин заместитель? — осведомился Пьенишник.

— Посмотрите, что творится, — сказал Вранский. — Первая смена не разошлась, и даже из канцелярии люди остались.

Скоба от стойки обвел глазами всех сидевших в просторной столовой; люди с любопытством и вопросительно поглядывали на него. Все обсуждали сегодняшние события. Он сказал буфетчику:

— Дай мне рому.

— Мой Том… — говорила тем временем Минкова за бухгалтерским столом. — Знаете, вчера у него был экзамен. Просто поразительно, — она робко улыбнулась, — в реальной школе он учился средне. А здесь, в высшей школе, одни пятерки.

— А все потому, что ему сейчас интересно, — сказала Драбкова, — он учится не по обязанности, а из интереса. Так и должно быть. Архитектор — какая хорошая специальность!

— Черт бы побрал этот телефон! — ругался за стойкой Пьенишник, подавая Скобе ром. — Все время кто-нибудь из своих звонит. А если телефонистка из коммутатора исчезает, то и чужие пользуются. Конечно, есть здесь и выгоды. Я в курсе всех событий, знаю все самые свежие новости. Даже из родильных домов, — засмеялся он, обращаясь к Скобе и Вранскому. — В два часа звонили Лукешу, его жену отправили в роддом… А он еще не знает, не заходил, все мотается где-то около правительства.

Телефон был в каморке за стойкой, то есть за спиной Пьенишника, и в эту минуту молчал.

— Да, здесь настоящая заваруха, — повторил Вранский.

— Просто беспокоятся, — засмеялся Пьенишник, все так же весело и задорно наливая пиво. — Даже этот полубезумный Милич пришел сюда и взял себе содовой…

Вранский поискал глазами Милича, тот сидел с бутылкой содовой далеко за Минковой. Рядом с ним было двое рабочих и Рачек. Рачек все чему-то удивлялся…

— Известно, — говорил Милич, нервно постукивая пальцами по столу, — что от тепла тела расширяются, а от холода — сжимаются. Доказано и на металлах, и на резине. А я вот открыл, что этот закон универсален для всех веществ без исключения. И для пространства. Да, для пространства, — повторил он, когда увидел растерянность и удивление на лицах собеседников. — При жаре пространство расширяется, а когда холодно, сжимается. Так что можно сделать вывод, что во время жары пространства больше, а зимой его меньше. И все это имеет для человечества невероятные последствия. Но человечество ничего не знает. И у нас на фабрике не знают.

— Ну а что говорят ученые? — спросил Рачек, и Милич ответил:

— Академия еще по этому поводу не высказалась, Я им отправил двести страниц на машинке.

— Господин заместитель, — весело и развязно обратился Пьенишник к Скобе, — как зимой идет строительство вашей дачи? Будете класть английский камин?..

Допив ром, Скоба ответил, что, мол, ничего, строительство идет. Он был очень бледен.

— Я еще немного задержусь, — сказал ему Вранский. — Состоится какое-то собрание. Намерен выступить Фактор.

Скоба молча подал ему руку, кивнул Пьенишнику и вышел.

Собрание действительно состоялось. Здесь же, в столовой, присутствовали все, кто хотел. Речь держал Лукеш, Он сказал, что после отставки министров ситуация в республике серьезная, необходимо сохранять спокойствие. Люди не должны позволить сбить себя с толку.

А в семь часов вечера, когда собрание подходило к концу и все уже хотели расходиться, раздался по радио голос премьер-министра.

— Значит, есть опасность внутреннего переворота, — засмеялся Пьенишник около своей бочки, веселясь, как во время ярмарочного гулянья. Когда выступление премьера кончилось и мимо стойки робко проходила Минкова, он еще раз прокомментировал: «Значит, есть угроза республике». Но тут взгляд его остановился на бутылке рома, из которой он только что наливал Скобе, и он понял, что ему ужасно хочется выпить. Но только не рому.