тщился овладеть миром. Когда меч обрушился на его, Русия голову, Замок рассыпался, рухнул в толщу горы, исчез навсегда. Хотя нет, ничто не исчезает навсегда. Даже любовь, даже ненависть. Русий ухмыльнулся неожиданно пришедшей мысли. Любовь? А что? Разве в любви не заключена величайшая сила? Грешно не воспользоваться ей, любовью.

Посвящённый поднёс к губам ладонь, легко дохнул в неё, сомкнул пальцы в кулак. Лицо его резко осунулось, даже ростом он вдруг сделался будто бы меньше. Постояв так несколько мгновений, Русий сунул руку в просторный карман внутри меховой накидки, наброшенной поверх лёгкого комбинезона. Любовь станет резервом его Силы. Любовь — давно позабытое чувство…

16.5 Леда берет Карфаген

— Карфаген держится!

Такими донесениями Гумий, верный тайному обещанию, потчевал Леду. А что, Карфаген и впрямь держался. Благо, его никто особенно не беспокоил. Черноголовые установили против стен метательные механизмы, но постреливали лишь изредка, запуская стрелу или камень с таким расчётом, чтобы те перелетели стену и исчезли в безвестности городского нутра. Приступов не предпринимали вовсе. Гумий оправдывал это нехваткой сил, что, впрочем, не противоречило истине. Людей под его началом, — не считая перебежчиков-нумидийцев, — было всего с десяток тысяч, из них всего пятую часть составляли шицзу, обученные штурмовать города. Кочевники же в этом отношении были практически бесполезны. Так что всё было в порядке. Леда и Русий — эта сладкая парочка — могли спокойно ломать друг другу пальцы. Он, Гумий, поддерживал равно обоих: для Леды он покорял юго-западные пространства мира, для Русия — с означенным покорением не очень-то спешил. И никто не мог к нему, к Гумию, придраться. И от каждого он, Гумий, вправе был ожидать награды после завершения Баггарта. И ему было решительно наплевать, кто выйдет в Игре победителем. Его прежний приятель Русий был чрезвычайно опасным ублюдком, Леда — настоящей змеёй, с улыбкой, насквозь пропитанной ядом. Каждый жаждал владеть всем, хотя разумнее было владеть многим. Он, Гумий, именно так и поступал, обеспечивая себя сладкую толику власти, известный комфорт да своевременную перемену обстановки. Он не любил засиживаться на одном месте, как это делал, скажем, Гиптий. Не любил и тасовать новые судьбы, словно поспешный пасьянс — этим грешил Кеельсее. Возможностями Леды он не обладал, не испытывал к своим недругам и той злобы, как Арий. Он не повиновался идеалам, как Командор, был чужд холодному философствованию, как Чёрный Человек, чурался диких страстей, присущих Русию. Он обладал всем понемножку, перемешивая указанное всё в коктейль, на вкус приятный, для ума, сердца, желудка и самой жизни необременительный. В умеренности можно прожить не одну тысячу лет, а Гумий хотел жить долго, бесконечно.

И потому он не усердствовал, предоставив заклятым врагам определить, кто же из них сильнейший. Потом нужно будет лишь сделать хорошую мину и пожать длань победителю.

Та пассивность, с какой вели себя варвары, вызывала недоумение карфагенян. Она сбивала с толку самого Ганнибала, тщетно пытавшегося понять, чего добиваются пришельцы. Тянут время? Но почему тогда они столь рьяно рвались к стенам Карфагена, двинувшись через ливийские пески далеко не в самое подходящее время — в огнедышащее пустынное лето? Хотят заставить его, Ганнибала оборонять город, покуда главная армия пройдёт Балканы и Апеннины?

Подобная мысль представлялась резонной. Как будто её подтверждали и вялые действия варваров при вылазках карфагенян. Ганнибал устраивал их трижды, выводя из ворот всё большее количество воинов. В первый раз за стены выбралась всего тысяча. Попытались сжечь осадные механизмы, но находившиеся при них воины, родом, — как уже было известно, — из лежащей на краю земли страны серов, отразили атаку меткими выстрелами из своих мощных самострелов: Ганнибалу через лазутчиков удалось раздобыть один такой.

Через пару дней город оставили уже пять полков, в том числе ветераны-иберы и италики. Серов ветераны потеснили, заставив обороняться в рукопашном бою, в каком те оказались не столь уж умелы. Начали рубить и жечь осадные механизмы. Но на помощь осаждавшим подоспели всадники, в том числе и изменники-нумидийцы. Под шквалом дротиков и стрел ветераны не устояли, но отступили в порядке, унеся почти всех раненых. Благо, это оказалось не столь уж сложно, ибо неприятели не преследовали. Это было весьма странно. Ганнибал ни за что не упустил бы подобного шанса: с малыми потерями истребить целое войско.

Тогда он отважился на третью вылазку — из разряда тех, до которых считался великим искусником. Коварно, в ночи подошли к лагерю Сифакса, охранявшемуся с присущей нумидийцам беспечностью. Ворвались, разя налево и направо, поджигая лёгкие, из веток и тростника, шатры. Резали, пока не устали. Сам Сифакс едва укрылся у восточных варваров, даже не подумавших прийти на выручку незадачливым союзникам.

Этот успех вселил в сердца горожан надежду, быстро обратившуюся неуёмней отвагой. Выходит, враг не столь уж грозен, каким кажется. Выходит, и его можно бить!

Чернь ободрилась, толпами сбегаясь к Совету, требуя решительной битвы. Ганнибал медлил, вызывая неудовольствие горожан, недоумевавших, что же может останавливать их великого полководца, победителя самих римлян, преподать примерный урок уродливым дикарям, покусившимся на оплот цивилизации. Негодовали — всё сильней и сильнее, воинственно бряцали оружием, примеривали, на какую стену б повесить трофеи.

Но Ганнибал медлил, подозревая какую-то каверзу. Всё же годы не пощадили его. Не раз терпевший в последнее время неудачи от римлян, Ганнибал стал осторожен, порой более чем следовало б. Уже решившись на генеральную битву, он отложил её, назначив после священных празднеств Мелькарта. Как раз в самый разгар их на виду Прекрасного мыса показалась идущая к городу эскадра.

Встревоженный известием о появлении неведомых кораблей, Ганнибал лично явился на стену близ Кофона — гавани, скрывавшей от нескромного взора сто пятьдесят до последней бечёвки оснащённых пентер — морскую мощь Карфагена.

Врагов было немало — примерно с три сотни судов под истрёпанными парусами, но по большей части беспалубные, заведомо проигрывающие в столкновении с пентерой или тетрерой. Чем не противник для карфагенского флота? Однако наученные горьким опытом навархи не желали выходить в море, да и сам Ганнибал был наслышан от римлян об использовании пришельцами неугасимого огня, пожирающего даже и море.

Потому флот пропустили, проводив его долгими взорами. Корабли бросили якоря подле Нефериса. В этой крепостце, расположенной точно супротив Карфагена, затворились двадцать полков, готовые обойти неприятеля, если тот отважится начать решительный приступ, со спины. Недруги атаковали Неферис с хода, но не так, как римляне — с самбуками и таранами. Они просто приблизились к стенам, не метая ни стрелы, ни камни. Потом раздался оглушительный грохот,