«Ты одна. Как всегда… И этого не изменишь. Ты чужая им, Алисия».

Она хотела убедить голос, что это не так, что просто наступила черная полоса, все плохое пройдет, но он уже закрепился на позициях, отвоевал территорию и отступать не собирался.

«Будет лучше, если ты уйдешь».

***

Мысль о самоубийстве – безумна. Как же инстинкты? Как же самосохранение? Но проснувшись утром на ковре возле дивана, Алисия уже отдала себя во власть этой идее. Бережно и нежно спрятала зернышко безумия в глубине сознания и начала поливать. И безумие прижилось быстро, всего лишь за ночь.

Ночью, когда во сне она увидела девочку с маленькой зеленой лопаткой в руках, та до ужаса напугала ее. Дети не снятся таким образом, дети – это же радость! Хотя откуда ей знать?

Алисия точно не помнила, что ей снилось, но образ девочки, как и жуткое послевкусие ото сна, еще не успел рассеяться.

«Нужно принять душ и выпить кофе, может, тогда я приду в себя».

Она собиралась на работу медленно, методично. От вчерашних слез почти не осталось следа – только глаза чуть припухли, но Алисия отточенными движениями все замаскировала.

Из зеркала на нее смотрела женщина, очень похожая на нее прежнюю. Только эта женщина была сильнее. Эта женщина не плакала, лежа на ковре, она знала, что сила – в ее руках. Алисия чувствовала, ей больше не придется плакать, ведь женщина с другой стороны зеркала все придумала. Она отомстит обидчикам, воздаст по заслугам. Люди же вечно жаждут справедливости, ноют, что Вселенная несправедлива.

«Идиоты! – подумала женщина из зазеркалья. – Люди странные и тупые. Должны желать милосердия, а просят справедливости».

Но это даже хорошо, ведь они получат то, что заслужили. Она принесет им то, чего они так хотят.

Глава 42 (ПОСЛЕ) Патруль

Солнце слепило Лиа глаза. Мерцающая гладь воды казалась серебряной чешуей дракона, залегшего на покрытую зеленью поляну. Лиа шла вдоль сетчатого забора, вцепляясь пальцами в отверстия. Пару раз она больно прищемила кожу возле мизинца, но это ее не волновало. Она привыкла не обращать внимания на мелкие неудобства, такие как ушибленное о край стола бедро, натертые мозоли или исколотые иголками пальцы.

Это был третий день ее патрулирования. Лиа вызвалась сама. Когда она в первый раз сказала об этом Орифе, та с недоумением посмотрела на нее, но Лиа тут же нашла аргументы: «Мне нужно разрабатывать руку, – потерла предплечье. – Она плохо работает. К тому же патрулирование внутри – это несложно и безопасно. Я просто буду ходить вдоль забора и вырубать всех прилипших. Должна же я вносить свой вклад».

Поначалу Лиа очень хотела сбежать, слишком уж напугало ее первое же собрание. Да и жители лагеря казались такими странными, даже немного дикими. Это было какое-то чудное мини-государство, управлял которым Кишан. Такой же странный, как и все остальные. Может, даже еще страннее.

Второе собрание было уже не таким пугающим. Его провели посреди дня. Без костров, барабанов и странных речевок. И проблемы обсуждались не такие серьезные. Никого не выгнали, никого не приговорили. Лиа слышала от Орифы, что для укушенных они «прерывают переход». Хотя сама Орифа упорно звала это казнью. И продолжала кормить кошек. И продолжала развешивать фотографии погибших на доске, хоть правилами лагеря это и было запрещено.

В лагере вообще было много правил и запретов, но Лиа пока знала не все. Орифа постепенно вводила ее в курс дела. Это должен был делать Макс, но тот постоянно отлынивал от своих обязанностей.

Лиа было все равно: не хочет – не нужно. Она и сама справится. Навязываться кому-то было не в ее стиле. А Орифе все это было не в тягость. Она сама предлагала помощь и никогда не отказывала, если Лиа ее о чем-то просила. Орифа была мягкой и доброй, хотя при всем при этом – той еще бунтаркой! Именно из-за нее Лиа и осталась.

За это утро Лиа убила уже четырех зомби. Не самый богатый улов, но хоть что-то. Она вела свою статистику и сделала вывод, что за дни патрулирования количество мертвых, подошедших к лагерю, не увеличилось. Если в крупных городах могли бродить миллионы зомби, то, вероятно, там они и оставались. Здесь, в бывшем детском лагере на берегу озера, было тихо, красиво и спокойно. Лиа хотелось верить, что так будет всегда, но внутри зрело сомнение.

Сейчас она проходила остаток маршрута вдоль сетчатого забора, конец которого уходил в воду. Это был ее любимый отрезок пути. Здесь никогда не было «гостей», и здесь никто не мог ее видеть, потому что обзор закрывали постройки. Ее можно было заметить разве что из окна больничной палаты. Но там сейчас было пусто.

Спуск к воде – крохотный песчаный пляжик – оканчивался небольшим деревянным причалом. Ей очень захотелось, чтобы к нему была пришвартована лодочка, в которую можно сесть и отплыть. Недалеко, хоть на несколько метров от берега. Это дало бы недолгое и иллюзорное, но ощущение свободы.

Лиа скинула кеды и пошла босыми ногами по теплому щекочущему песку до причала. Поднялась на него и остановилась только возле самого края.

Лиа глубоко вдохнула влажный речной воздух, раскинула руки и закрыла глаза. На мгновение ей показалось, что она влилась в мир, вросла в него. Влажное дерево под ногами стало ее корнем, руки – ветвями.

Как же было хорошо стоять здесь, наедине с целым миром. Молчать, слушать и наслаждаться.

Постояла так минуту-другую, развернулась и продолжила путь, попутно напяливая расшнурованные кеды.

Лиа шла, перебирая пальцами сетку забора, а в голове все это время пел белый лев[1]. Пел или плакал. Для нее, для Лини. Так же, как когда-то пел Норт. Но про него она больше не думала. Предпочла вычеркнуть из памяти и забыть. Песни Норта больше не воодушевляли, а льву это было еще под силу. Лев плакал, а она напевала мелодию, звучащую в голове:

«И мы никогда не сдадимся, борясь за нашу свободу… и мы сохраним эту мечту[2]».

За забором показался пятый за сегодня любопытный «гость». Лиа вытащила из-за пояса простой охотничий ножик, который подарила ей Орифа. Холод металла успокаивал, красивая рукоятка удобно ложилась в руку. Лиа давно мечтала о таком.

«Гостем» оказалась женщина. По легкой длинной юбке возраст было не определить, а вот коротенькая джинсовая курточка и куча стучащих друг о друга браслетов говорили в пользу молодости их обладательницы.