по простыне, а разрез на боку — гореть сильнее.

Первый провёл лезвием ещё раз — параллельно первой линии, чуть ниже.

Снова разрез. Снова кровь. Снова язык, что слизывал, смаковал, наслаждался.

— Больше, — прошептал он, словно в трансе. — Хочу больше.

Третий разрез — поперёк первых двух, создавая кровавую решётку на моём боку.

Четвёртый — вниз, к бедру, где кожа тонкая и чувствительная.

Кровь текла свободнее теперь, пропитывала простыню, смешивалась с той, что текла между ног.

Он слизывал каждую каплю — методично, жадно, стонал от удовольствия, словно это был лучший пир в его жизни.

— Человеческая кровь, — бормотал он между вдохами, — такая живая, тёплая. Полная жизни.

Провёл лезвием выше — к груди, вокруг соска, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала холод стали.

Ещё один разрез — через живот, где под кожей билась искра.

Нет. Пожалуйста. Не туда. Не к нему.

Но он не слушал. Резал дальше — тонкие линии, что пересекались, создавали узор из крови и боли на моей коже.

И после каждого разреза — язык, горячий и мокрый, что слизывал кровь, оставлял липкие следы слюны.

— Я мог бы пить её вечно, — прошептал он, и в голосе была одержимость. — Резать и пить. Резать и пить. Пока не опустеет.

Второй, что всё ещё двигался внутри меня, вдруг остановился, замер.

Положил ладонь на мой живот — там, где кровь текла из свежих разрезов. Надавил слегка, словно прислушиваясь к чему-то.

Лицо исказилось — недовольство, раздражение.

— Но всё это недостаточно, ублюдок Карателя цепляется за жизнь. Надо помочь ему... отпустить.

Они переглянулись — быстро, понимающе, и улыбнулись зеркально.

Нет. Нет, пожалуйста, не надо.

Один из них ударил меня кулаком в живот — резко, целенаправленно, прямо туда, где...

Что-то внутри... лопнуло.

Боль была другой — глубокой, ледяной, окончательной. Потом ещё раз и ещё.

Мне не нужно было чувствовать, чтобы понять. Искра... погасла. Просто исчезла, словно её никогда и не было.

На её месте зияла пустота — холодная, абсолютная, непоправимая.

Ушёл.

Морикай ушёл окончательно.

Я больше не кричала, не сопротивлялась. Просто лежала, пока они продолжали — минуты, часы, вечность.

Меняясь снова и снова. Пока не насытились. Пока не осквернили моё тело окончательно.

Когда они наконец закончили, один из них вытер пот со лба, посмотрел на меня сверху вниз — на окровавленное, израненное тело, на пустые глаза, что больше не видели ничего.

Плюнул мне в лицо.

— Бесполезная шлюха, — сказал он равнодушно, застёгивая штаны. — Даже не интересно стало. Слишком быстро сломалась.

Второй засмеялся, поправляя ремень.

— Отцу понравится. Теперь она идеальна — пустая кукла, что не сопротивляется.

Один из них схватил меня за волосы, дёрнул, заставил посмотреть на себя.

— Слышишь меня, шлюха? — голос был насмешливым. — Ублюдка Карателя больше нет. Мы вырвали его из твоего нутра. Теперь ты только наша. Отца. Наша.

***

Боль вернула меня в сознание.

Не сразу — медленно, волнами, что накатывали и отступали, каждая сильнее предыдущей, пока не стало невозможно игнорировать, пока мир не сфокусировался обратно в нечто реальное.

Я открыла глаза с трудом, веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом.

Холодный камень под щекой — шершавый, неровный, впивался в кожу острыми краями. Запах крови заполнял нос и рот, густой, металлический. Моя кровь растекалась лужей вокруг, липла к коже и волосам.

Попыталась пошевелиться, и тело откликнулось взрывом боли: в рёбрах, где что-то треснуло; в спине, где кожа была разорвана плетью; между ног, где всё горело огнём; в запястьях, где ремень содрал кожу до мяса.

Живу. Почему-то всё ещё живу, хотя не должна.

Что-то внутри меня треснуло — тихо, почти беззвучно, как лёд на замёрзшем озере. Трещина пошла глубже, расползлась паутиной, и всё, что держало меня человеком, рассыпалось в прах.

Я постепенно, мучительно подняла голову. Посмотрела на свои руки — кровь, ссадины, синяки, что уже темнели. Следы зубов на запястье — их зубов, когда кусали, метили, заставляли кричать. И порезы, вся кожа напоминала карту боли.

Музыка доносилась откуда-то далеко. Арфы, флейты, смех, что звенел как хрусталь.

Они празднуют. Празднуют его смерть и мою боль.

Ярость поднималась неспешно, как лава из вулкана, что копилась тысячелетия и наконец вырвалась наружу. Белая, ослепляющая, абсолютная.

Я поползла к двери, к музыке. Руки скребли по камню, ногти ломались, оставляя кровавые полосы. Ноги не слушались и волочились, но я ползла, потому что боль больше не имела значения.

Они заплатят. Все. Каждый.

Я добралась до стены, уцепилась за неё, подтянулась. Встала на ноги и пошатнулась, но устояла. Кровь текла по ногам тёплой липкой струёй, капала на пол, оставляла за мной следы.

На теле не было живого места, всё было одной сплошной раной, но я шла по коридору вдоль стены, оставляя кровавые отпечатки ладоней на камне.

Дошла до массивных двойных дверей тронного зала, распахнутых настежь. Остановилась на пороге и увидела.

Зал заливал свет тысячи свечей, что горели в люстрах и на столах, отражались в зеркалах, превращая всё в золотую клетку. Фейри кружились в танце — яркие платья, смех, бокалы вина. Столы ломились от еды.

И в центре зала, на возвышении из белого мрамора, стояла серая каменная фигура — Морикай на коленях с клинком в груди. Руки протянуты вперёд. Лицо застыло в боли, а каменные глаза смотрели прямо на меня.

Он думал, это я убила.

Вокруг статуи фейри танцевали, смеялись, пировали. Как вокруг трофея.

Дориан сидел на троне из переплетённых ветвей и роз с бокалом вина в руке. Когда увидел меня, широко улыбнулся.

— А вот и наша героиня! — голос разнёсся над залом. Музыка мгновенно стихла. — Верена, дорогая, как вовремя! Мы как раз пили за твоё здоровье!

Фейри обернулись. Кто-то засмеялся, кто-то поморщился от отвращения.

Солдаты у стен дёрнулись, руки потянулись к оружию, но властный жест Дориана их остановил.

— Нет, — сказал он весело. — Пусть подойдёт. Хочу посмотреть на моё творение вблизи.

Он откинулся на троне, довольно улыбаясь.

— К тому же, что она может сделать? Одна, истекающая кровью, сломленная смертная шлюха.

Шагнула в зал, фейри расступались, шарахались в стороны, словно от прокажённой.

Я шла к центру, к возвышению.

Дошла до каменных ног Морикая и остановилась. Положила ладонь на холодный камень, почувствовала шершавость под пальцами.

— За тебя, — прошептала я так тихо, что никто, кроме мёртвых, не услышал.