– Но подумала.

– Может быть.

Карис подняла руку в знак капитуляции и вышла из кухни, унося свою миску в столовую рядом.

Бульон оказался пересоленным, чуть кисловатым и слишком горячим, но после еды боль на шее у подбородка унялась. В доме было тихо и тепло. Он дарил чувство безопасности. Карис доскребла гущу, затем какое-то время сидела за длинным, пустым столом, бездумно водя ложкой около пустой миски.

– Ферайн?

– А?

– Не знаешь, отец хранит в доме какие-нибудь бумаги? Отчеты там или бланки из университета, что-нибудь такое.

– Он раньше держал в подвале старые студенческие работы. А что?

– Как думаешь, он не будет против, если я ими воспользуюсь?

– Думаю, не будет. – В голосе тени звучало любопытство. – Он все равно сжигает их раз в несколько лет. Хранить их не более чем простая бюрократическая формальность. Зачем тебе это?

Карис улыбнулась и повернулась на стуле.

– Хаеки, – позвала она громко, – можешь подойти?

Глава 37

Боль под подбородком была такая, будто челюсть обрабатывали раскаленным сверлом. Кожа при этом оставалась прохладной и чистой.

– Нашла себе на свою голову способ переходить границу! – Она вышла из чартрамвая на утреннее солнце. – Попадись мне этот Раско еще когда-нибудь, я ему его поганую осу в глотку засуну.

Свежий ветер проносился по городским кварталам. Местные жители носили легкие куртки и пальто, длинные юбки и сапоги на каблуках. Адрес Имолина Прете привел Карис на южную окраину Элудии. Синяя гора была совсем близко отсюда, ее вершина была увенчана клочьями облаков. К счастью, Ферайн знал местность, без его подсказок она бы безнадежно заблудилась.

– Почти дошли, – подбодрила тень.

– Ты мне это говорил, – пробубнила Карис себе под нос, – еще полчаса назад.

– Я всего лишь хотел дать тебе стимул.

– Ферайн, пойми, единственное, в чем я сейчас не испытываю недостатка, – это в твоем стимуле.

Район Саллавин располагался на краю одного из многочисленных городских склонов, круто обрываясь к западу. Вид, наверное, был красивый, но Карис не хотела смотреть ни на что, кроме дороги перед ней. Сверток Раско надежно и уютно лежал у нее в кармане пальто.

Она покинула дом вскоре после восхода солнца, стараясь не разбудить Винолу. Ученая легла спать лишь под утро, задержавшись допоздна, чтобы обсудить свои идеи с Ревином. В предрассветной темноте Винола тихо проскользнула в их комнату, не зажигая лампу. Милый жест, но излишний: Карис все еще бодрствовала. Из-за навязчивых воспоминаний о смерти святых в долине и усиливающегося дискомфорта в подбородке над шеей сон постоянно ускользал.

– И что Ревин? – прошептала она, когда Винола легла.

Ученая ответила не сразу. Она перевернулась набок и посмотрела на Карис.

– Не уверена, – сказала она, – но кажется… ему хочется все сделать поскорее. Он предоставит мне доступ ко всем материалам в университетской библиотеке, но я сомневаюсь, что он доверяет моим способностям. Стоило мне открыть рот, а он уже будто заранее знает, что я ему скажу.

– Это раздражает.

– Немного. Но, во всяком случае, он готов помочь.

Карис кивнула.

– Знаете, я ценю это, – сказала она. – Я никогда не смогу отплатить вам за все, что вы сделали, но я благодарна. И – простите.

– За что?

– В основном за Вухаса.

Торайгианка вздохнула и перевернулась на другой бок.

– Давайте спать, – сказала она.

Карис не стала спать. Она подождала, пока солнце коснется фронтонов домов вдоль улицы, затем тихонько вышла из дома.

Дорога заняла больше времени, чем она ожидала, и настроение Карис ухудшалось с каждой минутой. После полутора часов блужданий по городу каждый раз она встречала глазами белые звезды, когда поворачивала голову влево. Прибудь они в Элудию хоть на день позже, вряд ли она смогла бы добраться до дома Прете, а это было всего лишь пятое утро с момента ее переезда в Вареслию. Почему Раско считал, что кто-то выдержит так неделю, было выше ее понимания.

«Гнусный крысеныш», – свирепо выругалась она.

– Карис, – начал Ферайн.

– Если ты еще раз скажешь «почти пришли»…

– Это следующее здание справа.

Карис подняла голову. Слава Единой!

Дом был гораздо меньше, чем у Ревина: опрятный, ничем не примечательный таунхаус с парой лимонных деревьев в керамических горшках перед входом. Бледно-коричневые стены, как и у большинства зданий на улице, и венок из живых цветов на гвозде в двери. На подоконнике дремал на солнышке полосатый кот.

Карис поднялась по ступеням и дернула за шнурок звонка. Пожалуйста, пусть они будут дома. Мысль о том, что придется возвращаться сюда еще, вызывала у нее тошноту: ей хотелось поскорее покончить с этим. Изнутри послышались шаги. Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянула нервная кареглазая женщина.

– Я ищу Имолина Прете, – сказала Карис.

Женщина чуть шире открыла дверь.

– Я его жена.

Карис не знала почему, но, по описанию Ферайна, она представляла себе Прете этаким поеденным молью аскетом-лингвистом, живущим безвылазно в Министерстве иностранных дел. Ей и в голову не приходило, что он может быть женат.

– Он дома? У меня для него посылка.

Брови женщины сошлись на переносице.

– Посылка? – неуверенно спросила она.

– Это довольно срочно.

– Давайте я передам.

Карис покачала головой. Это была ошибка, боль пронзила еще сильней.

– К сожалению, мне поручено передать ее лично в руки.

– Понятно. – Женщина поколебалась, затем собралась с духом и распахнула дверь. Средних лет, лицо сердечком, тугие черные локоны. – Он, наверное, в оранжерее, но вы проходите.

Неожиданное предложение загнало Карис в угол.

– Это… э-э… очень мило с вашей стороны.

Женщина немного оживилась.

– Ничего-ничего. Правда, пожалуйста, заходите.

В гостиной обнаружилось еще больше примет, намекающих на особенности их семейной жизни. На стене над продавленным диваном, украшенным подушками с ручной вышивкой, висели детские рисунки. Рядом с камином лежала подранная кошачья игрушка в виде обезьянки, на полу у старого кресла-качалки громоздились стопки потрепанных словарей.

– Я скажу ему, что вы здесь, – сказала женщина. – Он всегда так поглощен работой, что не слышит, что происходит в доме. Одну минутку.

Карис осталась стоять в одиночестве посреди гостиной, отчаянно жалея, что не решила подождать на улице. Она не знала, чего хочет от Прете Раско, но сомневалась в невинности этой затеи. Над фотографиями детей гордо красовалась министерская грамота с благодарностью за тридцать лет верной службы. Глядя на нее, она чувствовала себя неопрятной и грязной.

Это ничего не значит. Даже люди с женами, кошками и красивыми подушками могут жить тайной жизнью. Возможно, Прете годами общался с Раско. К тому же у нее есть цель. Она приняла решение в Мирессе, и не остается иного выбора, кроме как довести дело до конца.

Жена Прете вернулась,