«Пускай валяются. Теперь это не имеет значения».

Она поднялась, направилась к двери и уже коснулась ручки, но замерла.

«Сумка!»

Вернулась к столу, подхватила с тумбочки сумку, сунула руку внутрь и нащупала рукоятку.

«На месте, – улыбнулась и похлопала себя по карману. – Шприц тоже. Теперь я готова. Теперь можно идти».

***

Алисия шла по коридору против течения. Все, кто встречался ей на пути, торопились в столовую и понятия не имели, что этот обед может стать последним безмятежным обедом в их жизни.

Она улыбалась. Как же приятно! Идти вот так, против всех. Против потока. Ей многое сегодня нравилось. Возможно, потому что этот день мог стать последним.

«Как и любой другой день. Каждый может стать последним».

Стоило начать думать о воплощении своих замыслов, как в голове прояснилось, она перестала болеть. Странное дело. Но все это только лишний раз подтверждало, что назад пути уже нет.

Кто бы мог подумать, что несколько месяцев назад она планировала самоубийство. Скучное, обычное, глупое. Какой же она была дурой! Она ведь воплотила бы задуманное, не приснись ей тогда та странная девочка. А потом эти громкие навязчивые мысли… Они измучили, но преобразили ее. Изменили сознание.

В какой-то степени, конечно, ее план и остался планом самоубийства, но он засиял новыми красками, ведь теперь она пойдет ко дну не одна. А может, и не пойдет. Кто знает, что будет дальше?

Может, она изменит мир, преобразит его. Никто не знает, чем все обернется.

«Ты знаешь, Алисия. Ты все на самом деле знаешь».

Глава 36 (ПОСЛЕ) Детская площадка

Макс сидел на одной из многочисленных лавочек у детской площадки. Детей в лагере хватало: парочка совсем мелких, с десяток постарше и трое подростков, которые в новом мире стали совсем невыносимы.

Макс не стремился к тому, чтобы обзавестись семьей, детьми. Он никогда не знал, что это такое – «настоящая семья». Он никогда не верил улыбающимся людям с плакатов, из рекламы или кино, изображающим счастливые семьи. Отовсюду сквозило фальшью. Поэтому, когда Кишан утвердил положение о том, что дети в лагере – общие, Макс не стал голосовать против.

Дети теперь не жили в семье. Они жили так, как до этого все дети в этом месте – под присмотром взрослых, в соответствии с разработанным распорядком дня, соблюдая установленные правила. В конце концов, это же бывший детский лагерь.

Родители, конечно, продолжали общаться с ними, но не имели особого статуса. Детей воспитывала община. Кишан даже организовал что-то вроде школы. Предметы теперь были иными, но и от привычных до конца не отказались. Мелких учили чтению и счету – это пригодится всегда. Нужно ведь уметь считать патроны и читать надписи на банках с консервами.

Макс поддержал инициативу, потому что верил Кишану. Верил, что тот знает, как будет лучше. Но Орифа… Орифа, конечно же, была против.

«Мы не выбираем, в какой семье родиться, но потом можем выбрать, в какой семье жить. А иногда семья сама выбирает нас».

Тогда он не понял ее. Да и думать не хотел на эту тему. Лишь в одном Макс не сомневался: если бы он мог выбрать себе мать, то выбрал бы Орифу.

Естественно, она говорила совсем о другом, не о выборе матери или отца, но дальше этих размышлений Макс никогда не хотел заходить.

Сейчас, когда Макс сидел на лавочке и глядел на малышню, мысли сами собой текли дальше. Мальчик по прозвищу Хорек играл отдельно от остальных, вертел в руках грязную плюшевую игрушку, в честь которой и получил свое прозвище.

«А ведь у мелкого есть имя, которого никто не знает», – подумал Макс.

Когда его собственная мать ушла, Макс так же замкнулся. Тоже ни с кем не разговаривал несколько месяцев. А взрослые быстро сдались. Они вообще быстро сдаются, когда ребенок ведет себя не так, как они ожидали. Вместо плюшевой игрушки у Макса было дерево во дворе. Макс взбирался на него и представлял, что дерево – живое, что оно волшебное и может тебя слышать. С дерева было видно дорогу и соседние дома. Оттуда Макс наблюдал за другими людьми.

Почти всегда разочаровывался.

Разговорить Макса смогла только школьная учительница по рисованию, которая не приставала с расспросами, как другие, просто садилась с ним рядом и рисовала что-то на соседнем листке. Часто ее рисунок дополнял его каракули. Так они и общались, пока в один из дней Макс сам не заговорил. Даже не заметил, как попросил еще несколько карандашей другого цвета. Она лучезарно улыбнулась ему, и только тогда он понял, что произошло. Она нашла к нему ключик и аккуратно отперла двери. К Хорьку же ключик никто подбирать не собирался. От него требовали диалога, к которому тот был не готов.

Мальчика привела в общину тетка. Что случилось с родителями – оставалось загадкой. Мальчика приняли, да и тетку тоже. Вот только она была укушена, а с укушенными в общине разговор короткий. Процедура «прерывания перехода» проводится в тот же день. Для всеобщего блага.

«Каждому нужна семья, – опять возник в памяти голос Орифы, когда она спорила с Кишаном, – даже сейчас… возможно, особенно сейчас».

Орифа не хотела слушать аргументов в пользу того, что община и есть семья.

«Община общиной, друзья друзьями, семья семьей. Ты можешь подменять одно другим, но это как зашивать джинсы растворяющимися хирургическими нитками – нитки исчезнут, брешь останется».

Макс потер лицо и опять уставился на мальчика. Орифа хотела забрать пацана, но Кишан не позволил. А ведь с Орифой ему наверняка было бы лучше. Пацану нужна мать.

Макс вздохнул. Все решения, что он принимал в последнее время, начали казаться ошибочными. Все сыпалось, как карточный домик. Он лавировал, подстраивался, пытался все сделать лучше, но все рушилось снова и снова, будто фундамент для постройки изначально положили неправильно.

Из мыслей его вырвала Марин. Окликнула и махнула рукой, подзывая. Максу не хотелось никуда идти, хотелось просто сидеть и смотреть на детей: как они смеются, возятся в песке, бегают друг за другом, висят на турниках. Но Марин он отказать не мог.

***

Она попросила донести коробки, но как только они вошли на склад, прильнула к нему, обхватив со спины.

– Марин, – на выдохе прошептал Макс. Она не ответила, лишь сильнее к нему прижалась. Он положил свою руку на ее ладонь и попытался вывернуться из объятий.

Марин держала крепко.

– Ты же понимаешь,