Кстати, о дяде Боре. С ним самим в те дни случилась забавная метаморфоза, свидетелем которой я стал совершенно случайно.

Забежал я как-то в гастроном за хлебом. Проходя мимо рыбного отдела, я увидел знакомую фигуру. Дядя Боря, красный как рак, о чём-то разговаривал с новой продавщицей.

Я притормозил, сделал вид, что рассматриваю витрину с консервами, и краем уха услышал обрывки фраз: «Зоя Ильинична, я бы… может, в кино… или…».

Но привлекло моё внимание не это, а то, как именно он говорил. Обычно дядя Боря разговаривал громко, уверенно, нередко в шутливой манере. А сейчас он стоял, комкал свою неизменную кепку в руках и то бледнел, то краснел. И голос у него был такой тихий, даже немного робкий.

Я не стал тогда вклиниваться в их беседу. Но на следующий день дядя Боря сам завёл разговор о новой продавщице из гастронома. Оказалось, зовут её Зоей Ильиничной и что она «женщина, понимаешь, Серёга, правильная, не то что нынешние». Что с нынешними женщинами не так, я так и не понял, но уточнять у дяди Бори не стал.

Ещё он рассказал, что Зоя Ильинична переехала в Москву относительно недавно, чтобы помочь дочери с ребёнком. А муж у неё на войне голову сложил ещё когда они молодыми были. Они тогда только поженились и тут… В общем, с тех пор она и осталась одна на хозяйстве с маленькой дочкой на руках.

После этого дня в речах дяди Бори то и дело проскальзывало: «Зоечка Ильинична говорила, что борщ надо обязательно со свёклой варить», или «Зоечка Ильинична советовала от радикулита перцовый пластырь». И вид при этом имел такой, что сразу всё понятно становилось.

При самой же Зое Ильиничне наш суровый дядя Боря терял весь свой боевой пыл, краснел, как мальчишка, и не мог порой и двух слов связать. Сама же Зоя Ильинична отвечала нашему соседу благосклонным расположением.

Мы с Ваней тихо посмеивались, глядя на этот зарождающийся роман. Но сам сосед всё активно отрицал и говорил, что у него нет времени на всякие амуры. Мол, стар он для этого. Вон пусть молодые милуются.

Мы с Ваней кивали в такт его словам, а сами мысленно желали им удачи. Наблюдать за развитием их отношений было одновременно и смешно, и трогательно. Кто знает, может, у них получится обрести своё настоящее счастье друг в друге. Время покажет.

Но в эти дни главной моей головной болью было вовсе не это. Сложнее всего оказалось достать подарок для молодых. После недолгих семейных обсуждений было решено дарить молодожёнам сервиз. И не абы какой, а элитный.

Выбор наш пал на сервизы Ленинградского фарфорового завода. Задача оказалась архисложной. Пришлось напрягать все имеющиеся у нашей семьи связи. Мать обзванивала всех знакомых, я подключил своих немногочисленных, но проверенных товарищей. Даже отцу, находящемуся в командировке, пришлось передать нам несколько телефонов людей, которые, по его словам, были ему должны и должны помочь.

В конце концов, чудо свершилось. Один из знакомых отца был женат на племяннице директора одного из столичных универмагов. После нескольких дней ожиданий мы стали счастливыми обладателями коробки с изумительно красивым фарфоровым сервизом, который был расписан яркими, будто живыми цветами.

Мать, когда увидела его, ахнула:

— Это же из серии «Цветы на поляне». Мне Галочка с работы рассказывала о нём. И рисунок… алые пионы. Настоящая находка. Нам невероятно повезло, Серёжа.

Я в сервизах не разбирался совсем, но был рад, что подарок действительно получился достойным. Таким, который будет служить молодым верой и правдой долгие годы, напоминая о начале семейного пути.

В череде подготовительных хлопот я и не заметил, как подкралось двадцать второе июля. Мы с матерью ужинали, когда в дверь позвонили. Сказав матери, что открою, я встал из-за стола и вышел в коридор.

Когда я открыл дверь и сразу понял, что что-то не так. На пороге стоял отец.

— Привет, сын, — поздоровался он, заходя в квартиру, и выдал усталую улыбку.

Вид у него при этом был скверный: лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегли тёмные круги. Он положил на пол в коридоре свою сумку, разулся и прошёл на кухню, где его радостно встретила мать.

При ней он старался держаться бодрячком, но и от неё не укрылось его измождённое состояние. Мать поступила мудро. Она не стала его ни о чём расспрашивать, охать или ахать. Вместо этого она начала болтать о всяких мелочах, накрывая ему на стол.

И это дало свои плоды. Её беззаботное щебетание расслабляли отца. С каждой минутой он будто бы оживал на глазах, а между бровей разгладилась хмурая складка. К концу ужина он с живейшим интересом слушал о том, что мы с Катей приготовили на завтра для гостей.

На мои вопросительные взгляды отец, выкуривая папиросу в подъезде, сказал:

— После свадьбы, сын. Кстати, — встрепенулся он, — я изучил твои записи и у меня есть пара вопросов. Но их тоже лучше после свадьбы обсудить. Время позднее, а этот разговор, чую, может затянуться надолго, — он усмехнулся, затушив окурок, и мы вернулись в квартиру.

Время и правда было позднее. Поэтому, завершив последние приготовления, отправились спать. Завтра предстоял насыщенный и непростой день, хоть и радостный.

* * *

— Что-то я волнуюсь, Гром, — выдохнул Ваня, отчаянно глядя на меня. — Кажется, галстук меня душит.

Я не выдержал, рассмеялся и по-дружески хлопнул его по плечу, а потом приобнял.

— Да брось, всё нормально. Своё ты уже отбоялся, теперь только вперёд.

— А если… — начал было Ваня, но я его перебил.

— Никаких если, Ваня. — Я развернул его к зеркалу в прихожей и, поправляя бутоньерку у него на груди, сказал: — Видишь? Всё отлично.

Он неуверенно улыбнулся своему отражению, и я, не дав Ване снова поддаться волнению, развернул его к двери и легонько подтолкнул в спину.

— Поехали, жених. Невеста ждёт.

На улице нас уже поджидала красавица «Волга», украшенный лентами и парой надувных шаров. Позже к лентам и шарикам должна была присоединиться и кукла. Сам хозяин машины, в модном костюме и при галстуке, важно восседал за рулём. Мы поздоровались, обменялись шутками и уселись на заднее сиденье. Кортеж из трёх машин тронулся в сторону адреса, где жила Наташа.

Ехали мы не спеша. Судя по реакции прохожих, свадебный кортеж был настоящим событием для улиц Москвы в эти годы. Люди оборачивались,