class="p1">Покровский сразу скис и рассказал, что приехал в Баку несколько дней назад. Уповая на помощь старого московского друга Александра Васильевича, надеялся устроиться на приличную работу. Киреев познакомил его с Долинской — той самой, что дала свидетельские показания — уверил, что это его будущая супруга. Он, Покровский, и не подозревал о преступных намерениях Александра Васильевича. Лишь потом, когда он получил назначение на пароход «Мёве», старый друг доверительно объяснил, что положение в городе тревожное и надо уехать с деньгами. «Если бы вы знали, граждане из Чрезвычайной комиссии, как я казню себя за содеянное, как проклинаю тот час, когда связался с этим человеком…»

Киреев петлял, пытаясь изобразить из себя невинную жертву провокации. Лишь когда в кабинет Карабаглы вошли предсовнаркома Шаумян и комиссар Везиров, он понял, что это конец.

— На что вы рассчитывали, совершая государственное преступление, Киреев? — спросил Шаумян.

Киреев опустил голову, всхлипнул.

— Я не думал, — пролепетал он. — Хотел жить, уйти от этого дикого хаоса. — Закричал, забился в истерике: — Жить хотел, только жить!

— На деньги голодающих рабочих? Махнув рукой на совесть и честь? Хотя какая уж тут честь! Только бы пересидеть тревожное время за крепкими ставнями под звон бокалов и граммофонную музыку. Пусть голодают рабочие, пусть нечем платить солдатам… — Шаумян покачал головой, отошел к окну. — И это называется «жить»? Трус и предатель вы, Киреев.

Киреев с мучительной надеждой перевел взгляд с Шаумяна на членов Чрезвычайной комиссии. Но все молчали.

Киреев и Покровский были расстреляны в шесть утра 30 июля 1918 года по приговору Чрезвычайной комиссии. Приговор подписали Тер-Габриэлян, Мазуров и Садковский.

Дело под номером двести шестьдесят семь было последним делом бакинской Чрезвычайной комиссии.

Глава XVI. Финал

…Эмилия бежала. Бежала тяжело, с трудом передвигая ноги, нелепо размахивая руками. Она что-то глухо бормотала, всхлипывала. «Это же я! Исламбек! Остановись!» — кричал он, погоняя коня. Конь мчался и все не мог догнать исчезающую в зыбком тумане фигуру. На перекрестке она обернулась, странно сморщилась. Совсем близко было большеглазое, мертвенно-бледное лицо. Нагнулся с седла, чтобы подхватить. Что ты, милая, это же я — Исламбек! Нет! Я знаю… Она отшатнулась и исчезла, чтобы снова возникнуть вдали смутным силуэтом. «Она приняла меня за Теймурбека. Проклятое сходство! Надо догнать, остановить, спасти». Он дернулся и застонал от острой боли.

Под низким потолком брезжила размытая полоска неба, перечеркнутого решеткой. Исламбек сделал усилие, перевернулся на спину. Дикая боль в паху заставила скрючиться, подтянуть колени. Сплюнул запекшуюся на губах кровь, осмотрелся. Холод каменных плит жег спину.

Эмилии, конечно, нет. Ее застрелил брат. Дикий, мучительный сон. Обычная тесноватая одиночка тагиевской тюрьмы. Сколько раз из окна дома Ширвани он видел эти окна. Отсюда не вырвешься. Да и глупо об этом думать, когда он не может встать. Здорово они его отделали. Неужто так и подохну, не плюнув в торжествующее лицо брата? Воды бы, глоток воды…

Кусок неба наливался красным, заполняя камеру сумеречным, холодноватым светом. Исламбек осторожно, сантиметр за сантиметром вытягивал ноги. Расслабиться, дышать ритмично, совсем расслабиться… Этому учил его Аслан в короткие часы ночных привалов. Так, кажется, восстанавливают силы японцы. И еще надо внушить себе, что ты здоров, бодр, силен.

Он горько усмехнулся. Здоров… бодр… Чтобы труднее было переносить ночные пытки? Все-таки он постепенно вытянулся, заставил себя дышать ровно, глубоко, не думать о том, что его ждет.

Вспоминалось все подряд. Темная, пропахшая дымом комната в доме бабки, где он отлеживался после смерти Багиры. Длинные бессонные ночи в далекой деревушке. Так же светлело на рассвете узкое оконце. Зарождающийся день раздражал его. «Занавесь окно, не хочу видеть свет», — требовал он. «Что ты, что ты! — Назлы испуганно махала руками. — Не гневай аллаха. Свет — первое и последнее, что видит человек в жизни». Как-то ранним утром бабушка вцепилась в его руку слабыми, сухонькими пальцами, почти насильно вытащила на крыльцо. Он зажмурился от сияющей голубизны снега. Потом увидел влажные прогалины в саду, набухшие почки старой яблони, сизые столбы дыма над плоскими крышами… Что-то дрогнуло в нем, забилось сердце, перехватило дыхание от этой колдовской красоты. Строгая, прямая, отбросив сползшую на плечи шаль, стояла бабка Назлы. Прищурила добрые подслеповатые глаза, сказала тихо: «Да буду я твоей жертвой. Пусть горе отпустит тебя, пусть согреется душа твоя».

— Ты что, плачешь? — спросил Исламбек шепотом, будто кто-то мог услышать их на этой безлюдной деревенской окраине.

— За тебя слезы, — кивнула она сердито. — Потому что родила тебя моя дочь, стало быть, кровь у нас одна. И горе твое кусает мое сердце.

Она давно ушла в дом. А он все стоял, прислушиваясь к тому, что уже совершилось в нем под звон весенней капели, робко и жадно пробивалось навстречу зарождающемуся дню.

— Воды бы попить, глотнуть, лизнуть…

Как просто все было тогда. Надо найти убийцу Багиры, отомстить — и справедливость восторжествует в этом жестоком и путаном мире. Скверных людей надо просто убивать. Сколько их? Пять, ну, десять мерзавцев. Однажды он сказал это Джапаридзе. Алеша рассмеялся. «Платформа эсеров. Примитивный терроризм, ограниченность».

Много позднее он начал что-то понимать. Месть не поможет, нужно переделать мир. И переделать его можно, только сломив прежнюю систему и создав новое общество — с новыми отношениями, новыми законами, новой жизнью. Народ… Конечно, он знал это слово. Но для него оно было смутным и расплывчатым, как нечто существующее отдельно от семьи Карабаглы и тех семей, что имели право на хлеб, выращенный этим народом, на нефть, им добытую, кто имел право посылать на войну, на смерть все тот же темный, нищий, покорный народ.

Это у него тоже от Алеши — постоянные мысли о народе, его судьбе, силе и мудрости.

Народ… Аслан, для которого не было большей радости, чем театр, и который ушел из театра — воевать и бороться за революцию… Вихрастый Генка, мечтавший когда-нибудь досыта наесться хлебом с маслом. Белым-белым хлебом… Бабушка Назлы, отдавшая сало последнего барана, чтобы умаслить жизнь своего ненаглядного внука.

Но ведь те, кто на чрезвычайной сессии голосовали за приглашение англичан, тоже народ… Обманутый народ, объяснял Шаумян, народ, отравленный ядом шовинизма. Ладно. А защита города?

Он видел отряд Петрова в бою. Они, матросы с бронепоезда Республика», не бакинцы, но город они закрывали своей грудью. А дашнаки отступили, бросили позиции. Дали туркам возможность обойти отряд. Вырезать матросов, сестер милосердия…

Это тоже народ? До последней минуты Степан Георгиевич верил, что они поймут. Почему-то он особенно верил в Ростома Зоряна — лидера партии «Дашнакцутюн». «Во многом он заблуждался, но