одна собака, овчарка, вышла из-за печки посмотреть, есть ли что интересного в игре хозяина с малышом. Зевнула и улеглась тут же, вытянув лапы далеко вперед, туда, где скакал китайский пинчер. Папара наклонился, навел порядок. Теперь уже Дылонг окончательно растерялся. Собака занимала Папару? Он, Дылонг, ему наскучил? На всякий случай он умолк.

— Ну, — буркнул Папара и позволил передним лапкам пинчера опуститься на землю.

Разнервничавшийся Дылонг вздрогнул, словно вдруг увидел двуногое творение стоящим на четвереньках: собачонка так долго держалась на задних лапах, что Дылонгу показалось, будто так и должно быть. Папара спросил:

— Что там дальше?

Дылонг продолжил доклад.

— Напрашиваются три решения, — сказал он и стал загибать пальцы. — Пройти по центру города большой группой, громя все витрины. Это одно. Или: окружить тамошний ресторан «Аврора», публику, исключая немногих файн-пурицев[59], разогнать, а ресторан разгромить. Это два. Или же, — указательным пальцем правой руки Дылонг разогнул третий, средний, палец левой руки и, подняв его, показал всем поочередно, — дворника, который живет в доме еврейской общины, терроризировать, без шума окружить здание и в разных местах поджечь его. Пока приедут пожарные, сжечь.

— Дворник — ариец, — выскочил Дрефчинский. Чатковский фыркнул.

— Так зачем он работает на евреев?..

Папара посмотрел на них, равнодушно, словно лишь проверяя, кто как думает. Затем — этим обычно и ограничивалось его участие в дискуссиях — коротко бросил:

— Это деталь. Всё? — обратился он к Дылонгу.

— Еще несколько слов в обоснование. Проекты, которые я тут изложил, предварительно тщательно мною обдуманы с учетом местных условий. Вместе со своими сотрудниками я принял во внимание, во-первых, осуществимость акции, а во-вторых, ее резонанс. Осуществимость зависит от числа людей и их подготовленности. В настоящий момент я располагаю сотней хорошо натренированных, сильных и смелых парней. Говоря о резонансе, я имею в виду, что акция должна быть доступной для понимания и значительной. Она призвана ясно выразить то, что мы хотим ею сказать. Она должна вызвать широкий резонанс. А теперь повторю: магазины — раз, ресторан — два, еврейская община — три. У меня все.

Папара расслабленно шевелил повисшей рукой, словно он был в лодке и, оставив весла, опустил ладонь в воду. Может, просто его пальцы искали собаку. Уставился в портрет своего деда, австрийского генерала, лицо которого и все на лице было каким-то вдавленным: глазницы, щеки, виски. Зато глаза горели такой алчностью, что, наверное, на поддержание этого огня потребовался бы весь жир его тела. И так же горели его ордена, но не из самых высших. От плеча через всю грудь пролегла широкая голубая муаровая лента. И поэтому грудь генерала напоминала макет небольшого городка. Ордена — домики, лента — река.

Слова попросил Дрефчинский.

— Это я ездил с господином Дылонгом в Отвоцк, — он избегал говорить «вы», «коллега», а то, не дай бог, привыкнешь, и такие слова еще вырвутся у тебя в порядочном обществе. — На мой взгляд, община — идея бесплодная. И шума от нее не будет, и жалко на это сотни людей. Там вот как…

Он обвел своими круглыми глазами комнату, ища, на чем бы показать. Дылонг прыснул. А Папара не прерывал.

— Вот! — Дрефчинский отодвинулся в угол диванчика и на освободившемся месте показывал. — Дорога тут, садик, дом. Входят здесь или там, — палец его впивался в плюш, словно шило. — Отсюда направо небольшой флигелек.

— На улице? — холодно спросил Дылонг.

Дрефчинский сбился. Действительно, тут у него уже была улица. Он провел рукой по дивану, нашел улицу — и под пальцами, и в памяти. Незастроенная, обычная дорога. Он был уверен в этом. Зачем Дылонг его путает! Он разозлился.

— Не на улице. Еще чего, — фыркнул он в убеждении, что отделался от Дылонга, и снова стал расставлять по обеим сторонам дороги домики, соседствующие с общиной. И кончив, просипел: — Это все.

Дылонг вылез с поправкой:

— А вилла с вишневой башенкой?

Да, как же это! Она ясно краснела у него перед глазами, но никак не хотела вставать на нужное место. И вдруг — есть!

— Ага, эта вилла, — бормотал он. Он по отдельности видит и ее, и всю местность. Неожиданно в его воображении земля словно бы приподнялась и притянула к себе парившее в воздухе строение. — Здесь, — показал он на обивке дивана.

— Там, где эта пуговица? — с притворной вежливостью пожелал удостовериться Чатковский.

Но Папара не дал себя провести. Нервно застучал ногой по полу, а Дрефчинскому, к которому питал слабость, сказал:

— Не обращай на них внимания. Говори!

Но Дрефчинского, который преодолевал все препятствия, расставленные ему, помощь вождя свалила. К чему вообще-то вел его план? Папара что-то прикинул.

— Сколько тебе нужно на саму общину? Ну? — И, как учитель, который ставит слишком легкий вопрос, сам себе тут же и ответил: — Пятнадцать. — Он прищурился. — Сколько в таком случае отводишь на поддержку?

Вот именно! В голове Дрефчинского просветлело.

— Самое большее сто, — заверил он.

Дылонг посмотрел в потолок, не грянул ли гром, но сдержался и, лишь когда Дрефчинский стал расставлять людей, воскликнул:

— Святые угодники! Со стороны старика Медекши десять? Ты что, с ума сошел! Кто тебя оттуда тронет!

Папара разглядывал ногти. Опять никак нельзя было понять, слушает ли он. Его бесил балаган на такого рода совещаниях. Он считал их пережитком. У него, у него одного должна рождаться всякая мысль, но еще не время! Пусть катятся дальше, и — поскорей.

— Не имеет значения. Поставил. И пусть.

— Стало быть, со стороны Медекши десять, — протянул последнее слово Дрефчинский.

Папара поддержал его, но теперь уже и ему самому цифра эта казалась чересчур большой.

— Или, — он слегка вытянул губы, словно собирался отпить из маленькой рюмочки, — пять.

Папара прошептал:

— Не меняй. Я хочу знать, каким был твой план первоначально.

Конечно же, непродуманным. Молодой вождь не сомневался в этом, однако выпытывал, ибо речь тут шла о будущих действиях, а откровения не всегда посещают самых мудрых.

Теперь Дрефчинский не на шутку разволновался, так с ним бывало всегда, когда к нему начинали относиться всерьез. Он чувствовал себя человеком, сказавшим, что то-то и то-то можно сделать, которому тут же и поручают это. Он расставлял людей, обозначая их опущенными вниз пальцами, которые он словно собирался окунуть