пейзаж за окном казался ей совершенно незнакомым. Лес на горизонте сливался в сплошную темную ленту. Мелькающие деревья в золотой листве вспыхивали, как солнце. Из окна машины даже воробей показался Эве заморской птицей. Мир стал совсем иной, но это не радовало Эву, она не могла простить себе, что села в машину. «Но в конце концов, почему и не сесть? Ведь она не просила! Карел Дрвота сам попросил ее, ноля!»

— Куда вы нас привезли? — спросила Жофия, когда Дрвота предложил им выйти. Он тотчас же запер машину на ключ, пока его приятель возился с другой стороны с дверцей, которую никак не мог открыть.

— Ко мне, дамы, ко мне на рюмочку, — объяснял он, дожидаясь, когда Дрвота поможет ему открыть дверцу и выйти.

— Я не пойду, — сказала Эва и осмотрелась.

Улица была пуста и равнодушна, окна в домах словно слепые.

— Почему не пойти, раз уж мы приехали, — увещевала Эву Жофия и рядом с Дрвотой застучала каблучками в сторону дома. — А у вашего друга есть проигрыватель? Хочется потанцевать.

— Все есть, — пообещал ее спутник.

Квартира была такая, как большинство двухкомнатных квартир: серийная мебель, несколько мягких ковров — перед тахтой и перед комбайном.

— Выберите пластинки, какие вам понравятся, — сказал хозяин квартиры и, пока девушки перебирали их, взял несколько бутылок и начал отливать из каждой понемногу в высокие бокалы. — Такого прекрасного напитка вы еще не пробовали, — пообещал он.

В комнате было жарко.

— Надо бы проветрить, а то слишком натоплено, — предложила Эва и робко взглянула на мужчин.

— Не стоит, а то еще простудитесь, — сказал Дрвота и поднялся, чтобы опустить жалюзи. — Тепло — самый большой друг человека.

Эва снова повернулась к проигрывателю. Пластинки ее уже не интересовали, но надо было чем-то заняться. Жофия пыталась участвовать в приготовлении напитков:

— Сюда нужен лед! У вас есть лед?

И вдруг Эва почувствовала, как чужие руки скользнули к ней под свитер, она не успела даже вскрикнуть, как кто-то схватил ее за грудь. Она резко вывернулась и оттолкнула Дрвоту.

— У тебя даже имя неподходящее, — презрительно обронил он. — Такая недотрога! И вдруг — Эва!

— Я ухожу, — решительно заявила она.

— Ты ведь не знаешь, где находишься. Лучше сядь, выпей, может, станешь Эвой.

Дрвота обнял девушку и крепко сжал ее.

— Не дури, Эва, портишь вечеринку, — взмолилась Жофия.

— И пусть… пусть… — повторяла Эва.

И сейчас она бормотала то же самое. Наставница даже потрясла ее за плечи:

— Что с тобой? Ты нездорова? Срываешь фотографию, что-то бормочешь… У тебя ничего не болит?

Эва глубоко вздохнула, откинула со лба волосы:

— Ничего. Все в порядке.

Но во взгляде ее было что-то нерешительное, словно что-то связывало и удерживало ее. Вдруг она спросила:

— Вы слышали стихи?

Женщина непонимающе приоткрыла рот.

— Что? Стихи?

Эва улыбалась, молчала — та строка звенела в ней, как колокол: «Я не упал, и вот иным я стал!»

Наставница озабоченно посмотрела на девушку.

— Что с тобой? Ты боишься? Ты, конечно, наделала глупостей, но не бойся, как-нибудь уладим. Скажи, зачем ты это сделала?

Они сидели в небольшой комнате за раздевалкой. Только теперь Эва осмотрелась. Все было новое, чистое, пахло лаком, свежим деревом, сырой штукатуркой. «Мне ведь всего девятнадцать, и только сейчас все начинается. — Она вернулась к обуревающим ее мыслям. — Я не одна, и не должна быть одна, никто не должен быть одинок; все зависит от человека, от того, чему он научится и что поймет. «Я не упал, и вот иным я стал». Как раз об этом. Стихи для меня!»

— Так говори же! Молчишь как убитая!

— Знаете… — начала Эва нерешительно, — я все же запишусь на курсы.

Она ждала, что скажет мастер. Когда та улыбнулась и кивнула, Эва хотела продолжить, но скрипнули двери — официант принес две чашечки кофе, поставил их на столик. Эва подумала: «Пока надо молчать, никому ничего не говорить. Но я действительно окажусь нолем, если не соберу людей, не добьюсь своего и мы не сделаем хорошую дорогу от жилых домов к фабрике! За дело надо взяться исподволь, ведь мне сначала не поверят: я, такой ноль, и вдруг суюсь куда не следует, когда есть столько других, умных…»

Но в этих мыслях уже не таилось ни горечи, ни иронии. Эти мысли были похожи на письмо доверчивого ребенка Деду Морозу. Эва обращалась со своим скромным и робким призывом о спокойствии и мире к людям и для людей. Дайте нам спокойствие и мир в самых обыденных делах наших, мы собственными руками творим этот мир, против всех страхов в нас самих, против всякого эгоизма вокруг, во имя радости для всех. Эва воевала со словами — они не слушались ее, не хотели укладываться в предложения, не хотели выразить то, что стремилась сказать… Она сидела и маленькими глоточками отпивала кофе.

В комнату влетела Людя.

— Эва! Что случилось? Что ты натворила? И она тебя не отпускает? В зале уже танцы! Пошли!

Перевод Т. Мироновой.

РУДОЛЬФ КАЛЬЧИК

БУДНИ

Весь июль шли дожди.

Возвращаясь с моста, подпоручик спрятался под вымокшей рябиной. Тихий дождь неутомимо поливал деревья. Солдаты и те немногие, кто еще оставался в этой опустевшей шумавской деревушке, уже перестали замечать его, словно дождь шел всегда и не было ему конца.

Но подпоручик Крейцар слышал его назойливый шум.

Перед ним из серой мглы вынырнули два обшарпанных барака, где расположилась небольшая запасная часть, которой он командовал. «Мост, пожалуй, устоит, — подумал Крейцар, — он выдержит бурный напор большой воды».

По дощатому полу коридора громко топали солдаты. В помещениях шла субботняя уборка. Некоторые, усевшись поближе к окнам, уже проверяли оружие.

Подпоручик все сильнее ненавидел этот субботний день. «В такой дыре надо работать семь дней в неделю, а не шесть, — мелькнуло у него в голове. — Когда работаешь или занят на ученьях, еще как-то держишься, но в субботу!.. В воскресенье!»

Возле столика дежурного, прямо на полу сидел вымокший до нитки солдатик. Увидев офицера, он поспешно поднялся, вытянулся и поднес руку к фуражке. Крейцар был намного выше его.

— Вы что здесь делаете? — спросил Крейцар.

— Я жду… почту.

— Письма?

— Нет, машину. Шофер обещал подвезти меня на вокзал…

— Незачем сидеть на полу. В политкомнате имеются стулья.

«Увольнительная», — подумал Крейцар. Солдат ушел.

Подпоручик добрался до своей комнаты, стянул резиновые сапоги, сбросил плащ, повалился на койку и закрыл глаза. Открывать их не имело смысла. Усевшись на койке, он увидал бы все ту же огромную рябину перед бараком, пустые,