На стоянке у вулкана Ходутка, где мы разбили палатки на берегу небольшого горячего озерца, Денис сразу же погрузился в заботы – начал править старый деревянный стол, стоявший недалеко от кострища. Нам заняться было нечем, и мы отдыхали, расположившись рядом с ним, и приставая к нему с наивными городскими вопросами. Сколько медведей он видел? Какой вулкан самый красивый? Бывал ли он на извержении?.. Денис отвечал коротко и просто, как будто слова у него были наперечет и расставаться с ними ему не хотелось. «Много». «Другой». «Был». Ни дать ни взять – спартанский Леонид.

– Денис, а медведь сколько весит?

– Килограмм двести…

– Чего-то мало…

– Ну, триста.

И не поспоришь, медведи встречались разные.

– Денис, а эти ягоды съедобные? – спросили мы однажды, когда выбрались на небольшую поляну с аппетитными красными ягодками.

– Медведи едят, – ответил Денис.

И всё. И ответив, он пошел вперёд, размахивая своим огромным топором, а мы остались смотреть на эти ягоды. Ну, медведи много чего едят – гнилую рыбу, например, желуди, падаль. В общем, отведать ягодки мы так и не решились.

Но особенным жанром были его короткие вечерние истории, лаконичные до лёгкого абсурда. Сидим мы как-то на привале.

– Не отходи далеко, – говорит Денис Маше, – была тут история.

Замираем в предвкушении. Темно, мы расселись у костра, в руках дымящиеся кружки с чаем, ногам сухо и тепло, пальчики греются и отдыхают от ботинок. Что еще нужно походнику после двадцати километров? Интересный рассказ о захватывающих приключениях.

– Какая история? – спрашивает Ваня.

Все смотрят на Дениса, глаза мерцают, он поправляет штанину – серьёзное лицо, строгий взгляд:

– Пошел как-то раз мужик отлить.

И тишина. Маша растерянно топчется на месте. Денис пьёт чай из серой нержавейки. Один глоток, два. Мы смотрим на Дениса не моргая, ждём продолжения.

– И что? – не выдерживает Ваня. – Что было дальше?

– И не нашли, – произносит Денис.

Костёр хрустит, в небо летят искорки, кругом темно, и снова тихо. Маша со вздохом удаляется в темноту.

– То есть как? – спрашивает Ваня. – Это всё? Вся история?

– Да, – отвечает Денис. – Вся.

Мы смеемся. Вот такой у нас был замечательный Денис».

Эгер вышел в своём сером скафандре, с рюкзаком на одном плече, с улыбкой и, как всегда, лохматый. Спрятав книгу, Никита заметил, что улыбка эта выражает скорее злость, чем веселье.

– Всё в порядке? – спросил он.

Эгер кивнул, что-то звякнуло у него на шее.

Они двинулись по коридору, часть ламп не работала, впереди мелькали прохожие, то попадая в тёмные участки, то выныривая из них. На всех были разные скафандры, на мужчинах обычно серые или черные, на женщинах цветные с украшениями. На перекрёстке свернули в коридор пошире. Места здесь хватало не только людям, но и машинам. Теперь перед ними громыхал небольшой состав, крытый черной штопанной тряпкой. Телеги были сделаны из отломанных частей какого-то большого механизма, выглядели внушительно и тяжело. Запряженный в них изуродованный магистральный пылесос едва тянул, и гудел так жалобно, будто в нём сейчас что-то лопнет. Проходя мимо тележек, Эгер деловито заглянул под тряпку.

Никита молча вскинул брови – что там?

Друг выгнул губы, одобрительно покачал головой – что-то крутое!

Если бы Миша была рядом, она бы шлёпнула его по рукам, но в этот раз снова шли без неё. Эгер еще сильнее приподнял тряпку, выравнивая свою скорость с повозкой. Впереди что-то стукнуло, пылесос чихнул, Эгер вздрогнул и отдернул руку. Обогнав транспорт, и отойдя подальше, он со вздохом произнёс.

– Откуда они всё это берут?

– Музейщики? – уточнил Никита.

– Ну да… – Эгер поправил рюкзак, – музейщики.

Вопрос не требовал ответа, и Никита продолжил думать о своём. Из головы его никак не выходил образ магистрального пылесоса, переделанного под тягач. Старая машина была по-своему красива и элегантна, но музейщик отодрал от неё что-то спереди, оставив чернеющую рану с проводами, а сверху приварил кабину. Причем сделал это криво, асимметрично, на каких-то гнутых штырях. Сама кабина – тоже кусок чего-то другого: один её бок гладкий, ровный, глянцево синий, а остальные три – черные, неровные, словно заштопанные случайными кусками металла. И ступеньки до кабины – кривые, страшные, из стальных прутьев разного диаметра. Никита представил себе, какой могла быть эта машина в оригинале: ровные красивые бока, каждая деталь на своём месте, со своим предназначением, и все её части действуют дружно, зная свои функции и место в составе сложного механического организма. Ему вспомнился невыносимо красивый Тритон, и мальчик печально вздохнул. Вот бы еще найти хоть одну целую машину, да с нормальной головой, и чтобы всё в ней работало, и отзывалось на команды. А не как эта – что-то отломано, оторвано, искорёжено, или дополнено нынешними криворукими людьми.

Эгер остановился, прижимаясь к стене. Никита не заметил, как они свернули в разлом между секциями, на короткий путь до одного из дальних туннелей. Его друг еще сильнее вжался в стену, кивком указал вперёд, где мелькал чей-то фонарик и слышался расслабленный посвист. Света здесь было еще меньше, и тени лежали такие черные и густые, что походили на глубокие ямы. Мальчишки юркнули в темноту.

– Блин, какого черта ему здесь надо? – едва слышно прошептал Эгер.

Никита приложил палец к губам. К ним приближался человек в тёмном скафандре. На голове его была пышная шапка, а с шеи свисал платок в черно-белую полоску.

– Черт, – вырвалось у Никиты.

Этот полосатый платок – отличительный знак представителей Культуры Последнего Довода. Полосы означали не то бесконечность перемен, не то полосатость жизни. Миша говорила, что эти полосы, на самом деле, индикатор грязи – если их становится не видно, значит платок пора стирать.

Мужик в скафандре поравнялся с их тенью, остановился, достал из кармана конфетку и, очистив от фантика, отправил в рот. Чавкнул. На лице его зашевелились усы. Он вернул фантик в карман, сверкнул глазами по тени и отправился дальше. Взгляд его показался мальчишкам добрым.

– Патруль, – сказал Эгер.

– Сам вижу, – отозвался Никита.

– Вот бы твой шар умел создавать поле невидимости, – мечтательно произнёс Эгер.

– Чего?