Я шла по мокрым дорожкам сада. Осенний воздух был чистым и холодным, пахло влажной землёй и увядающими хризантемами. Капли дождя висели на голых ветках деревьев, как хрустальные слёзы. Я натянула перчатки и плотнее закуталась в шерстяной плащ.

Я подозревала, что это ловушка, ведь Гера не делала ничего просто так.

— Сестрёнка! Подожди!

Голос Маи, приторно-сладкий, заставил меня остановиться и мысленно сосчитать до десяти. Я медленно обернулась. Она семенила ко мне по дорожке, высоко поднимая подол своего ярко-голубого платья, чтобы не испачкать его о мокрую гравийную крошку. На её лице была самая невинная из улыбок.

— Какая ужасная погода, правда? — сказала она, поравнявшись со мной, — Но матушка так волнуется за тебя. Говорит, ты совсем себя изводишь.

— Твоя матушка очень заботлива, — ровно ответила я, продолжая идти.

— О, да! Она всех нас так любит, — прощебетала Мая, шагая рядом, — Она просила передать, что сегодня к ужину приготовит твой любимый десерт с лесными орехами.

Я остановилась. Хм… мой любимый десерт, тот самый, после которого в прошлой жизни у меня случился приступ удушья, потому что Гера «забыла», что у меня на эти орехи страшная аллергия.

— Передай матушке мою благодарность, — процедила я, сжимая кулаки в карманах плаща.

— Обязательно! — она сделала шаг ближе, её голос понизился до заговорщицкого шёпота, — А ещё… я вчера видела, как ты посылала гонца в ночь. Куда-то очень далеко, да?

Моё сердце пропустило удар. Я посмотрела, как её голубых глазах плескалось неприкрытое любопытство и торжество.

— Что тебе нужно, Мая? — мой голос стал жёстким.

— Мне? Ничего! она картинно всплеснула руками, — Просто интересно, может, у тебя появился тайный поклонник? Кто-то более интересный, чем твой старый жених, лорд Дейран? Матушка говорит, что он дикарь и почти зверь.

Она произнесла его имя с таким презрением, что у меня в ушах зазвенело.

— Не смей так говорить о нём.

— Ой, да что ты! Защищаешь его? — Мая рассмеялась, — Ты же его даже не помнишь! А вот принц Валериан… он такой изысканный. И он скоро будет здесь.

— Я знаю.

— И мы должны быть в лучшей форме! — она сделала ещё шаг, и мы оказались у края дорожки, рядом с большой лужей, оставшейся после ночного дождя, — А ты такая бледная, такая уставшая… Тебе нужно взбодриться!

И с этими словами она толкнула меня. Это не был сильный толчок, скорее, резкий, неожиданный тычок плечом. Моя нога соскользнула с мокрого гравия, я потеряла равновесие и, взмахнув руками, полетела прямо в лужу.

Холодная, грязная вода хлынула под плащ, моментально промачивая платье, чулки, ледяными пальцами касаясь кожи. Я упала на одно колено, уперевшись руками в жидкую грязь. Запах гнили и мокрой земли ударил в нос.

Мая заливисто рассмеялась.

— Ой, сестрёнка, прости! Я такая неловкая!

Холодное, липкое унижение накрыло меня с головой, смешиваясь с грязью на моём платье и руках. Я подняла голову. Мая стояла надо мной, глядя сверху вниз, и в её глазах было столько неприкрытого злорадства, что у меня перехватило дыхание.

В этот момент что-то внутри меня оборвалось.

Ненависть, которую я так старательно держала под контролем, хлынула наружу. Память о ледяной воде, в которой я умирала, об унижении на краю обрыва, о смехе Валериана, о торжествующем лице Геры — всё это слилось в один раскалённый сгусток ярости.

Внутренности стянуло в тугой, горячий узел. Кровь застучала в висках.

— Ты… — прорычала я, поднимаясь на ноги. Грязь стекала с моего платья, оставляя тёмные, уродливые разводы.

— Что «я»? — с издевкой спросила Мая, отступая на шаг. Улыбка медленно сползала с её лица, — Ты сама растяпа.

Моё тело действовало само. Вся боль, весь гнев, вся отчаянная жажда силы, которую я не смогла вызвать ночью, вырвались наружу в одном-единственном движении.

Я резко выбросила руку в её сторону.

Воздух перед моей ладонью затрещал. На мгновение мне показалось, что я вижу, как он сгущается, становится видимым, а затем из моих пальцев вырвался сноп ослепительно-голубых искр. Они были похожи на рой разъярённых светлячков, они летели с тихим, звенящим шипением.

Время замедлилось. Я видела, как расширяются от ужаса глаза Маи, видела, как она пытается отшатнуться, но уже поздно.

Искры ударили в подол её шёлкового платья.

Нежный голубой шёлк мгновенно потемнел, а затем по краю пробежал тонкий, оранжевый язычок пламени. Он был маленький, почти игрушечный, но он был настоящим. В нос ударил резкий запах палёной ткани.

Мая закричала. Не от боли, а от страха. Она смотрела на огонь, потом на меня, на мою вытянутую руку, и в её глазах отражался не просто страх, а осознание того, что я не та Аделаида, которую она знала.

И я тоже очень хорошо понимала это, глядя на свою дрожащую руку, из которой только что вырвалось пламя.

Глава 6

Прошёл месяц.

Тридцать один день, сотканный из потаённого страха, горького пепла надежд и тихого, яростного упрямства. Время превратилось в моего личного надсмотрщика, отмеряя ударами сердца приближение рокового Отбора. Каждый рассвет был напоминанием, что у меня на один день меньше.

Ночи я проводила в библиотеке, в потайной секции, ставшей моим святилищем и пыточной одновременно. Дневник матери лежал передо мной. Я впивалась глазами в строки, пока они не начинали плясать перед глазами, а потом закрывала их и пыталась… почувствовать.

Сила не поддавалась.

Она была там, я знала это. Я ощущала её тёплым, спящим зверем где-то под рёбрами. Иногда, когда я была на пределе отчаяния или усталости, мне казалось, что зверь лениво поводит хвостом, и по моим венам пробегала волна тепла. Но стоило мне попытаться ухватить это ощущение, позвать его, как оно тут же ускользало, оставляя после себя лишь пустоту.

Дневник говорил о спокойствии, о гармонии, о слиянии с миром. Но в моей душе не было ни спокойствия, ни гармонии — там бушевал шторм.

Иногда получалось. Совсем немного. Однажды, в припадке бессильной ярости,