Там повыше насовал, тут у самого пола подкинул одну ветку, а в узкую нору-ответвление затолкал целую вязанку, и, судя по его лицу, именно столько там и было надо. Под конец каждый горшок получал воду и пару движений ногтем по донцу, где-то Рей скреб подольше, где-то едва касался, и Кейн, поймав себя на попытке разгадать в этом порядок, усилием воли вернул глаза к часовым, у каждого свое ремесло, и подглядывать в чужое лучше не посреди ночи.

Чуть позже он поймал себя еще раз, теперь уже на том, что стоит с корзиной наготове и подает горшки по первому шевелению чужих пальцев, и решил, что вот об этой части ночи в деревне рассказывать не будет никому и никогда.

Дежурная смена в глубине пару раз оживала, гоняла что-то по нижним ярусам, и оба раза Кейн пережидал, придержав мальчишку за ворот, пока копошение не уляжется обратно на дно. Ночь между тем перевалила за середину давно, и по всем прикидкам выходило, что светать начнет раньше, чем Рей угомонится.

Отдельным испытанием стала гладкая стена у главного устья, к ней строитель примеривался еще днем, а теперь щупал дольше всего. Обстучал ее костяшками сверху донизу, приложил ухо, потом ладонь, а затем взял и шагнул в устье туннеля, в темноту.

Кейн остался снаружи с ножом наготове и за эти несколько минут сложил в голове подробный план штурма осиной горы силами одного охотника, план выходил самоубийственным с какого конца ни зайди, но составлять его было легче, чем просто стоять и слушать собственное сердце. Изнутри не донеслось ни шороха, Рей вынырнул обратно довольный и даже показал большой палец. И вот от этого пальца стало тревожнее всего, довольный Рей, по опыту, означает, что мир где-то уже дал трещину, просто сам об этом еще не знает.

В какой-то момент из норы в десятке шагов выбралась оса. Кейн не успел ни подумать, ни испугаться, тело сработало само, и купол лег на обоих еще до того, как гостья сделала первый шаг.

Спрятаться одному дело нехитрое, прием отточен за годы до того, что сам себя иной раз не найдешь, а вот накрыть еще и соседа, да так, чтобы чужая Основа не светилась из-под полога — это уже искусство. Рубаху пропитало потом в первую же минуту, что само по себе минус, одно дело укрыться от чужого чутья и другое дело вонять на всю округу, благо хоть ветер уносил след в спасительную сторону.

По-хорошему, поторапливаться следовало еще с полуночи, вот только Рей, судя по горящим глазам, как раз вошел во вкус, то и дело забирал куда-то в сторону от расчерченного пути, и Кейну оставалось тенью ходить следом и прикрывать, что успевает. Вот и сейчас стояли они в стороне от маршрута, мальчишка, видите ли, углядел свежую трещинку, а пройти мимо такой красоты оказалось выше его сил.

Оса топталась у своей норы, водила усами и глядела, казалось, прямиком на них. Кейн и сам стоял камнем, всерьез прикидывая, не остаться ли им в этом виде насовсем, а потом скосил глаз на соседа и понял, что переживает тут за двоих он один. У Рея в горшках уже пошла вода, останавливаться нельзя, посыплется все, что налеплено, так что мальчишка одной рукой доковыривал донце, второй придерживал горшок, и по лицу его читалось, что оса в списке забот идет второй, сразу после толщины этого донца.

Уползла она нескоро, и чего ей стоило это решение, ведает только она сама, а вот чего оно стоило Кейну, тот прочувствовал сполна, купол он держал еще с минуту после того, как в норе стихло, просто на всякий случай. Потом показал Рею кулак, и Рей вежливо кивнул, как будто ему передали привет.

Первую каплю Кейн расслышал, когда строитель еще возился у последних трещин. Приглушенно стукнуло в толще камня, затихло, а вскоре капель пошла со всех сторон сразу, и кое-где уже не капало, а тонко журчало.

Кейн считал горшки на слух, сбился на втором десятке и пришел к выводу, от которого заныло между лопаток: обратной дороги у них нет уже минут десять. Вода ушла в камень, и единственное, что эта гора еще решает сама — это когда именно ей перестать быть горой. Хуже всего, что каждый горшок он теперь знал на слух в лицо, вот этот журчит над головой, у карниза, а вот тот, у пола, только начал, и отвязаться от этого счета не выходило никак.

Кейн дернул подбородком в сторону отхода, Рей в ответ растопырил пятерню, и поди пойми, то ли пять горшков осталось, то ли пять минут, то ли столько дней он собрался хозяйничать в чужой бане, то ли все идет по плану.

Внутренняя бухгалтерия охотника тем временем съезжала на глазах, еще вечером он прикидывал, где у новой каменной бани встанет бассейн, теперь же мысленно накидывал мальчишке к спорной неделе три дня сверху, потом пять, лишь бы этот умник закончил и они убрались за гребень. Дойти до десяти бухгалтерия не успела, в глубине камня коротко щелкнуло, и сонный гул, всю ночь лежавший на дне горы, сменил тон, гнездо начало просыпаться.

Следующий хруст вышел такой, что откликнулся эхом с соседнего склона, и ноги решили все за хозяина, Кейн сделал пару шагов вниз и лишь потом сообразил обернуться. А обернувшись, увидел, что бежать никто не собирается, Рей лихорадочно напихивал прутки в последнюю трещину и обливал их водой прямо из фляги, безо всяких горшков, потом перескочил к соседней норе, из которой нарастал шелест лапок, швырнул туда остаток вязанки целиком, следом отправил флягу, плеснул из кувшина и метнул поверх комок мокрой глины. Может еще и помочился бы сверху, но к этому моменту Кейн уже дотянулся, рванул его за руку, и они помчали.

Бежали в ложбинку за гребнем, Кейн волок мальчишку за плечо и доворачивал куда надо, поскольку тот оборачивался через каждые три шага и дороги не видел в упор. Залегли, вжались в мох, и наступила секунда тишины, за которую Кейн с горечью решил, что ничего не вышло. Вода ушла вся, а камень выстоял, стало быть, трещин не хватило, и завтра он будет топить свою баню сам, причем впервые в жизни с облегчением. Вот только додумать эту мысль до конца не дала гора.

Начала она с одиночного звонкого щелчка, почти выстрела, и щелчок этот еще катился по склону, когда снизу