и свезли на склад за Посадскими воротами.

— Рынок проконтролировали?

— Мои двое были там с четвёртого часа. Скупили всё, что было из более менее свежего. Два лотка с солёной сельдью тоже забрали, на всякий случай. Оставили только самое плохое.

— Рыбаки ничего не заподозрили?

— Нет. Мы работали тремя парами, каждая под своей легендой. Одни — купцы с юга, другие — обозники, третьи — повара из княжеской свиты, которые закупают для пира.

Оболенский кивнул. Сделали всё чисто как и планировалось.

— Что осталось на прилавках?

Ермолов позволил себе скупую усмешку.

— Вяленая мелочь, солонина в бочках ну и сильно лежалая рыба с ледников

— А Щука? Он как отреагировал?

— Ему просто нечего продавать. Лодки до причалов не дошли. Он стоит у пустых лотков и не понимает, куда делся улов.

Оболенский прикрыл глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Склад держи под охраной до вечера. После турнира — продашь перекупщикам или раздашь людям. Рыба не должна пропасть, нам не нужны лишние разговоры.

— Понял, — Ермолов развернулся к двери.

— Ермолов.

Капитан остановился.

— Спасибо, — сказал Оболенский.

Ермолов чуть приподнял бровь — за двенадцать лет совместной службы ревизор благодарил его, может быть, раз пять — и вышел.

Оболенский встал и начал одеваться. Строгий кафтан, перчатки, цепь с княжеской бляхой.

Он посмотрел в зеркало. Выглядел он так себе из-за недосыпа. Оболенский застегнул последнюю пуговицу и отвернулся от зеркала.

Пора к Князю.

* * *

Всеволод ждал его в кабинете — свежий, бодрый, в парадном кафтане. Бессонница мучила Князя каждую ночь, но по утрам он выглядел так, будто спал десять часов. Воля, привычка, порода — Оболенский так и не понял, как он это делает.

— Докладывай, — сказал Князь, не отрываясь от бумаг.

— Рыбу всю выкупили. На рынке пусто. У мальчишки Веверина не будет ничего, кроме тухлятины и вяленой подошвы.

Всеволод поднял голову, прикидывая в уме план Оболенского.

— Решил лишить их главного ингредиента? Хитро. На рынке точно ничего?

— Ничего. Мы перехватили улов на реке и зачистили рынок. Следов нет.

Князь откинулся в кресле. На его лице расползлась сытая улыбка — первая за всё время турнира.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо, Дмитрий.

Оболенский стоял перед ним и молчал. Ему хотелось сказать многое. Например, что мальчишке, по которому ударил князь, четырнадцать. Что всё это — не война, а травля, и разница между ними проходит ровно по той линии, за которой человек перестаёт уважать себя.

Он ничего этого не сказал, потому что Оболенский солдат, а солдат выполняет приказы. Даже те, от которых тошнит.

— Начало этапа через пять часов, — сказал он вместо этого. — Волконскому я лично доставлю рыбу. Он будет готов.

— Волконский — мастер, — Всеволод махнул рукой. — Он справится и без моей помощи. Меня интересует другое. Как отреагирует Веверин?

— Не знаю, государь.

— Не знаешь? — Князь приподнял бровь. — Ты, Дмитрий, не знаешь?

— Этот человек непредсказуем. Я допускаю, что он найдёт выход. Он всегда находит.

— Из тухлой рыбы? — Всеволод усмехнулся. — Я хочу это видеть.

Оболенский поклонился и вышел.

В коридоре он остановился и прислонился спиной к стене. Закрыл глаза на три удара сердца. Потом открыл, выпрямился и пошёл дальше — тяжёлым шагом человека, который знает, что делает плохое дело, и всё равно идёт его делать.

* * *

Волконский жил на втором этаже купеческого дома. Комнату ему выделил Князь. За дверью Оболенский услышал лёгкий звон — Демьян точил ножи.

Он постучал. Звон прекратился.

— Открыто.

Оболенский вошёл. Волконский сидел у окна в расстёгнутой рубашке и водил оселком по узкому филейному лезвию. На столе лежала его скрутка — шесть ножей в кожаных гнёздах.

— Доброе утро, Дмитрий Сергеевич, — Волконский не поднял головы. — Чем обязан?

Оболенский кивнул гвардейцам за спиной. Те внесли длинную деревянную бадью с водой и поставили на пол. В бадье, лениво шевеля хвостом, плавала стерлядь.

Волконский отложил оселок и наклонился над бадьёй.

— Какая красавица, — сказал он тихо. — Фунтов на семь. Живая, из реки. Часа три как поймана.

Он запустил руку в воду и провёл пальцами по стерляжьему боку. Рыба дёрнулась, но не ушла.

— Это от Государя, — сказал Оболенский. — Князь хочет, чтобы лучший мастер столицы вышел на арену с лучшим продуктом. Ты представляешь двор Великого Князя, Демьян. Всё должно быть безупречно.

Волконский выпрямился и посмотрел на Оболенского. Лёгкая усмешка тронула его губы.

— Передайте Государю мою благодарность, — сказал он. — Я из неё сделаю такое, что судьи меня проклянут, потому что всю оставшуюся жизнь они будут сравнивать с этим блюдом любую рыбу и страдать.

— Именно этого Князь и ждёт, — Оболенский позволил себе кивнуть.

Волконский уже не слушал. Он снова склонился над бадьёй и разглядывал стерлядь с тем выражением, которое Оболенский видел у мастеров, когда они встречали превосходный материал.

— Я на такое и не рассчитывал, — сказал Волконский, не оборачиваясь. — Собирался сам на рынок пойти, поискать. Скажу Князю спасибо лично.

Он сказал это серьёзно, без тени иронии.

Оболенский молча вышел.

В коридоре он остановился и потёр переносицу. Волконский не знал, что его царский продукт — это половина операции, а вторая половина — пустые прилавки, с которых четырнадцатилетний мальчишка через час будет пытаться наскрести хоть что-то.

Волконский — боярин, мастер, гордец. Человек, для которого поединок — вопрос чести, а не тактики. Если бы он узнал правду, он бы швырнул эту стерлядь Оболенскому в лицо и вышел на арену с тем же, что и соперник, потому что для него победа над безоружным — не победа, а позор.

Именно поэтому он не узнает.

Оболенский оттолкнулся от стены и пошёл к себе — переодеваться перед турниром.

Через три часа на помосте встанут двое. Волконский — с живой стерлядью, уверенный, что играет честно. Макар — с тем, что найдёт на пустом рынке.

Оболенский шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине пустого дома.

Ему было тошно. Но приказ есть приказ.

Глава 5

Макар проснулся затемно.

Он лежал на мягкой кровати и слушал, как сопит Сёмка, а этажом ниже скрипят половицы — Варя уже встала. За окном стояла предрассветная муть, серая и сырая, пахнущая рекой. Привычный запах. Запах дома, который был домом ещё до того, как он переехал к Саше.

Он сел, натянул рубаху и обулся. Повязку повязал первой. Без неё Макар чувствовал себя голым. Дед носил такую же, только бурую, выгоревшую на солнце. Макар после его смерти нашёл её на крюке в кухне «Сытого пескаря», постирал и