мажем в пицце тесто, — сказал я. — В печи масло впитается в тесто изнутри. Грибная пыль отдаст свой дух прямо в мякиш. Когда человек откусит — он получит удар вкуса не только от начинки, но и от самого теста. Корка будет пахнуть лесом и костром. Понимаете? Тесто перестанет быть просто подушкой.

Тимка открыл рот. Закрыл.

— Ого, — выдохнул он.

Лоренцо молчал, осмысливая увиденное.

— Ни разу не подумал, что тесто может нести вкус само. Для меня оно всегда было домом для начинки. Красивым домом, но домом.

Тимка уже мазал следующий круг и бормотал себе под нос — «масло, пыль, начинка, масло, пыль, начинка». Лёшка и Федька стояли рядом и запоминали.

Я пошёл дальше и перешёл к Жан-Батисту. Француз взбивал яичную массу венчиком.

— Сливок добавь, — сказал я, заглянув в миску. — Немного, четверть от объёма. Здешние яйца плотнее ваших западных, без сливок крем будет тяжёлым.

Жан-Батист замер с венчиком в руке. Посмотрел на меня внимательно и с некоторым удивлением.

— Ты прав, — сказал он. — Я заметил, что желток другого оттенка ещё на соревновании. Думал партия яиц такая попалась. Хотя и раньше подмечал такое, но никогда не задумывался. Приходилось выкручиваться. Надо же…

Он потянулся за кувшином со сливками, ну а я пошёл дальше.

Матвей у жаровни выкладывал первые ломти на решётку. Мясо зашипело, и запах горячей говядины пополз из-под навеса на аллею.

— Не трогай три минуты, — сказал я ему. — Пусть корка схватится сама. Потом переворачивай.

— Знаю, Саш, — Матвей усмехнулся. — Ты мне это двести раз говорил.

— Двести первый не помешает.

— Не помешает, — согласился он и положил лопатку.

Гриша у входа уже жарил. Масло в котелке пело. Яйца в кляре уходили на дно золотистыми шариками. Гришка выуживал их ложкой и раскладывал. Сёмка рядом не успевал чистить.

— Сёмка, быстрее, — скомандовал Гришка таким голосом, что я невольно усмехнулся. Шестилетний шеф гонял двенадцатилетнего помощника, и тот слушался, не пикнув.

— Гришка, масло не перегревай, — сказал я, проходя мимо. — Крошку кинь, проверь.

Гришка бросил хлебную крошку в котелок. Она заплясала и зарумянилась за три секунды.

— Нормально, — доложил он.

— Нормально, — подтвердил я и пошёл дальше.

Я ходил между станциями, как ходил всегда в той прежней жизни, которая закончилась взрывом газа. Шеф-повар видит всё происходящее на кухне. Он — дирижёр, который слышит каждый инструмент и поправляет прежде, чем фальшивая нота долетит до зала.

Кирилл открыл двери, и первые люди потянулись внутрь. Он рассаживал их, его подавальщики принимали заказы, Петька и Антон таскали подносы.

Через пятнадцать минут мест не осталось. Очередь вытянулась от павильона до соседнего ряда.

И тут в дверях появился Макар.

Мой портовый волчонок прибежал из порта, где проверял дедову харчевню и своего помощника, которого оставил за старшего. Он оглядел павильон — помпейку, жаровню, Тимку с Лоренцо, Жан-Батиста в углу, Гришку у входа — и посмотрел на меня.

— Я все сделал и пришёл, — сказал он. — Чего без меня начали?

— Встань к Матвею, — сказал я. — Он один на мясе. Поможешь ему если народ повалит. Рыбу тебе не дам, послезавтра нарыбачишься.

— Не нужна рыба, — Макар уже шёл к жаровне, на ходу закатывая рукава выше. — Мясо тоже умею.

Я стоял в центре и смотрел на своих ребят.

На Лёшку и Федьку, которые носились между Тимкой и Лоренцо и собирали кальцоне с сумасшедшей скоростью.

На Петьку, который чуть не столкнулся с кирилловским подавальщиком, увернулся, не пролив ни капли, и помчался дальше.

Бывшие враги и вечные друзья, столичные мастера и слободские пацаны — все на одной кухне и при одном деле.

— Александр! — крикнул Кирилл от входа. — Народ прибывает! На улице уже сотня стоит!

— Впускай партиями! — крикнул я. — И организовывай выдачу на улицу с собой! Варя, следи за потоком!

— Слежу! — отозвалась Варя.

Запах из павильона расползался по ярмарке. Все ароматы мешались в одно одуряющее облако, которое тянулось по аллеям, заворачивало за углы, хватало людей за нос и тащило сюда.

Первые порции ушли на столы, и я услышал единый вздох радости. Засучил рукава и пошёл к своей станции. Хватит дирижировать — пора и самому поработать.

* * *

К трём часам кончилось всё.

Сначала кончились яйца. Гриша выжарил последнюю партию, заглянул в пустую корзину и доложил Варе с невозмутимостью полководца, потерявшего последний полк:

— Яиц нет. Масло тоже заканчивается. Я закрываю станцию.

Потом кончилась мука. Тимка и Лоренцо выскребли всё до последней горсти, слепили из неё последний маленький и смешной кальцоне и торжественно разделили его пополам.

Потом кончилось мясо. Макар снял с жаровни последний кусок, разрезал на четыре части и загасил угли.

Жан-Батист вылил остатки крема в свою мисочку, полил последней ложкой ягодного соуса и отдал Наташе. Та приняла обеими руками и съела молча, с закрытыми глазами, не поделившись ни с кем.

Кирилл закрыл двери. Очередь на улице застонала, но Варя вышла и сказала голосом, от которого стонущие мгновенно утихли:

— Продукты закончились. Больше готовить не из чего. Ждите следующего раза.

Мы сидели за длинным столом посреди павильона — все, от мала до велика. Кирилл притащил жбан горячего сбитня с мёдом и корицей и разлил по кружкам. Большим — взрослые кружки, маленьким — поменьше. Грише и Маше — самые маленькие, с петушком на боку, которые Варя откуда-то раздобыла.

Кирилл высыпал на стол выручку.

— Это больше, чем я тут зарабатывал за день, — сказал он с восхищением.

— Дели на всех поровну, — сказал я. — Как договаривались.

— На всех — это на кого? — Кирилл обвёл взглядом стол.

Я тоже обвёл.

Тимка сидел рядом с Лоренцо. Оба они склонились над горшком с закваской, бормоча о пузырьках. Лёшка и Федька дремали, привалившись друг к другу — набегались за день так, что засыпали прямо за столом. Жан-Батист общался с Матвеем, пил сбитень маленькими глотками и смотрел на Гришу, который тоже засыпал, уткнувшись носом в стол. Макар молча грел руки о кружку. Наташа сидела между Марфой и Ольгой. Все трое были в фартуках, ведь их тоже запрягли работать, и выглядели счастливее, чем на любом столичном балу. Варя сидела напротив меня, пила сбитень и молчала. Петька считал монеты, Сёмка пересчитывал за ним. Антон спал, уронив голову на стол. Остальная детвора хомячила сладкие коврижки. Кирилловские подавальщики сидели с краю и улыбались усталыми улыбками.

— На всех, — сказал я. — На каждого, кто сегодня работал.

Кирилл кивнул и начал раскладывать монеты. Лоренцо поднял кружку.

— За что пьём? — спросил он.

— За пустые корзины, — сказал я. — Пустые корзины —