«ворот». В 1638 г. были укреплены, не считая Тульских укреплений, 21 ворота[785]. Кроме того, было устроено до десятка более мелких укреплении[786].

Из учета деловцов, явившихся на засеки в самое горячее для оборонительных работ время, в мае и в июне, видно, как преувеличены были соображения первоначальной сметы. На 2-м звене Вожской засеки вместо предположенных 1947 чел. работали около 1100 чел. (явилось 1240, сбежало 181), на Красносельской вместо 3355 чел. – 1877, на Почесской вместо 343 чел. – 315, на Столпицкой вместо 642 чел. – только 50 и т. д.[787]. В общем итоге число явившихся на работы деловцов едва ли значительно превысило половину сметных предположений.

Несмотря на недостаток деловцов, работы все же были окончены на большинстве засек к половине июля, а на некоторых звеньях даже в мае (Уляжская засека) и в июне (Семеновская, Слободецкая, Кцынская и Сенецкая засеки). На август работы затянулись на засеках Красносельской, Боровенской и Дубенской, и не раньше августа, вероятно, были выполнены оборонительные задачи на Малиновой и Полошевской. На Почесской и Столпицкой засеках работы шли еще и в сентябре.

Серьезных мер для обороны каждого участка черты живой силой в 1638 г. предпринято не было. Сборы подымного ополчения производились вяло, а подходившие на засеки ополченцы были плохо вооружены своим домашним «вогненным боем». «Солдат» отправили только на Оленковскую. Веркушскую, Боровенскую, Дубенскую, Кцынскую и Сенецкую засеки – всюду, кроме Боровенской засеки, в небольшом количестве. Артиллерию, кроме Тулы, видим на Вожской, Почесской, Оленковской, Веркушской, Полошевской, Уляжской, Боровенской и Слободецкой засеках. Главное внимание при распределении наряда и солдат было уделено, очевидно, левому флангу черты и опасным пролетам между Каширой и Тулой. Незначительность количества деловцов на Почесской, Оленковской и Веркушской засеках объясняется, вероятно, именно расчетом на артиллерийское вооружение этих звеньев и на живые боевые силы, стоявшие на Веневе и Туле.

8/8/8

Засечная черта напоминала те сказочные преграды, которые русская сказка любит бросать между своими героями и преследующей их злой силой. Но люди Древней Руси знали, что только в сказке преграды эти вырастают от взмаха полотенца или волшебного гребня, и настойчиво воздвигали и охраняли действительные преграды и укрепления, «засеки». На охрану Засечной черты они не жалели ни внимания, ни материальных средств, заботливо оберегая это дорогое средство самозащиты.

Хронологически черта была характерным продуктом XVI в.; в XVII в. ее военное значение было уже делом прошлого: набеги редко достигают ее широты, а если и достигают, то в виде разрозненных и бессильных всплесков потерявшей свою энергию волны. Настоящая оборонительная работа с 20-х годов XVII в. переносится на сотни верст далее к югу, вызывая к жизни новые оборонительные сооружения по Быстрой Сосне, между Полным Воронежем и Челновой, от Тамбова к Битюгу и далее на юг на широте Белгорода. В 30-х годах южные уезды быстро наполняются населением. В середине 30-х годов при устройстве Козловского вала кн. Д. М. Пожарский хлопотал о льготе для своих тамошних крестьян, ссылаясь на то, что в его козловской деревне «мужичонки все пришлые»[788]. В 1638 г. документы отмечают стремление елецких детей боярских уходить в новые города и «верстаться по тем городам вновь»: ельчане тянутся в Козлов, Ефремов и Орлов, откуда их даже приходится возвращать обратно по прежнему местожительству[789]. В 1630–1640 годах уездный служилый люд энергично хлопочет об официальном прекращении урочных лет, в которых все еще теплилась старая идея крестьянских переходов. Хлопоты их показательны одновременно как симптом известного насыщения южных уездов крестьянским населением и как симптом того, что рядом с поместьем мелкого служилого человека появляется и опасный для него влиятельный сосед – москвич. По мере наполнения этих уездов населением туда, естественно, передвигается и фокус оборонительных забот московского правительства.

Как возникновение черты, так и ее поддержание было символом сформировавшегося в XVI в. московского государственного и социального строя. Образование черты служило наглядным выражением в глазах всех чинов людей идеи московской государственности, по-настоящему взявшейся за оборону подвластной московскому государю территории. Самый масштаб этого дела должен был очень импонировать населению, как импонировал он и чужеземным наблюдателям. Черта как учреждение выражала тот момент в развитии московского строя, когда главное внимание влиятельных слоев населения и правительственной власти было направлено на Москву и на Замосковный край. Всем своим расположением черта говорила о стремлении закрыть подступы к центру государства: все, что лежит к югу от черты, интересует мало: важно схватиться с врагом и задержать его на шпроте Тулы и Рязани – забота, привычная еще с конца XIV в.! Силы крестьянского населения окрестных уездов, расположенных на север и на юг от черты стягиваются на оборону засек; вооруженные отряды в Рязани, Туле, Крапивне, Одоеве частью сводятся туда на время военной тревоги из южных уездов. Москва обороняет себя, свое запечье, а не своих колонистов, ушедших искать удачи на целине черноземного юга, и едва ли ежегодная военная бутафория береговой» службы могла особенно импонировать вызванному для отправления ее пронцу, михайловцу, мецнянину или воронежцу.

Связанное своей социальной программой, сложившейся около Москвы, правительство вяло и нерешительно относится к задачам наступательной политики. Упорно цепляясь за одеревенелые формы обороны, за свою оборонительную скорлупу, надеясь больше на колье ни на дубье, чем на человека, рассчитывая не разбить, а увязить врага, Москва плохо умеет поддерживать могучие силы, стоявшие в авангарде народного движения далеко на юге. Казаками Москва пользуется преимущественно для сторожевой службы, не умея их организовать и вооружить для активной борьбы с Крымом. Воспитанная веками в привычном тяготении к своему средоточию на берегах Москвы-реки, официальная Москва со взглядами, прикованными к Кремлю, подвигалась на юг неуверенно, точно пятясь: это была изнанка всепоглощающей системы московской централизации. Смысл этой политики выразительно сказался в той гневной грамоте, которой Разряд отвечал на умствования одного из засечных воевод (И. Вельяминова): «Велено тебе лесной завал учинить и в засечных воротех острог и башня поставить, и всяком крепостьми засеку укрепить для береженья всево Московского государства, а не для 9 деревень». Московское правительство с успехом могло отнести к общему направлению своей оборонительной политики то, что в 1622 г. оно сердито выговаривало своим сплоховавшим воеводам, вместо «прямого боя» с татарами укрывавшимся по крепостям и оставившим уезды на произвол набега[790].

Стихийное народное движение к «синему морю» шло неуклонно, но чрезвычайно медленно – не столько вследствие недостатка сил в самом населении, сколько вследствие неуменья и организационной косности московской правительственной политики. Оберегая свою гигантскую изгородь, свой «забор», как называл черту Рейтенфельс, свои «деревянные стены», как выразился знакомый с Геродотом англичанин Гамель, Москва хваталась за Вожу, Осетр и Упу в то время,