потому что иногда забота была тяжелее, чем одиночество.

Рован смотрел на меня долго — так долго, что я начала думать, он не поймёт, не примет, будет настаивать.

Пальцы всё ещё зависли в воздухе, дрожали от напряжения — всё его тело кричало о желании прикоснуться, помочь, защитить.

Но он боролся с этим. Я видела борьбу в его взгляде — инстинкт против разума, потребность защищать против необходимости отпустить.

Наконец — через вечность или через секунду, не знаю — он медленно опустил руки.

Пальцы сжались в кулаки по бокам. Челюсть напряглась. Но он отступил на шаг.

Один шаг назад.

Давая мне пространство.

— Хорошо, — произнёс он хрипло. — Но если почувствуешь слабость — зови. Я услышу.

Я кивнула, сжимая банку с мазью сильнее.

— Услышишь, — согласилась я тихо.

Мы стояли так ещё мгновение — он у двери в ванную, я у раковины, между нами всего несколько футов, но будто пропасть.

Потом я развернулась и, держась одной рукой за стену, медленно двинулась к двери.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги дрожали, грозя подкоситься в любой момент, но я заставляла себя идти ровно, не показывать слабости.

Гордость. Глупая, упрямая гордость.

Но в этот момент она была единственным, что у меня оставалось.

Я дошла до двери, толкнула её и вышла в коридор, не оглядываясь.

Но чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, пристальный, полный невысказанного.

***

Моя комната встретила меня тишиной и запахом лаванды — Дейрдре всегда клала сушёные веточки в шкаф, чтобы одежда пахла свежестью.

Я толкнула дверь и замерла на пороге. Сколько прошло времени?

После Самайна время потеряло смысл. Сначала Подгорье, потом мёртвый лес, потом всё остальное.

Казалось, прошла целая жизнь.

Ничего не изменилось — кровать аккуратно застелена, на тумбочке рамка с фотографией: я и Дейрдре на берегу моря, обе улыбаемся. Шкаф у стены. Окно с белыми занавесками, пропускающими дневной свет.

Мой старый дом. Моя комната. Моя жизнь.

Которая теперь казалась такой далёкой, будто принадлежала другому человеку.

Я прошла к шкафу и принялась рыться в одежде. Джинсы — старые, потёртые, но целые. Свитер — тёмно-серый, мягкий, вязаный. Нижнее бельё. Носки.

Бросила полотенце и оделась быстро, механически, не давая себе думать. Джинсы сидели свободнее — я похудела. Свитер висел мешком на плечах, но было тепло, и этого достаточно.

Нашла кроссовки на дне шкафа, надела, зашнуровала.

Подошла к зеркалу над комодом. Посмотрела на своё отражение.

Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Короткие влажные волосы торчат в разные стороны. Потрескавшиеся губы. На шее синяк — там, где я ударилась, падая.

Я выглядела... изменённой.

Не просто усталой или напуганной. Другой. Будто что-то внутри сломалось и срослось неправильно, под другим углом.

Может, так и было.

Я отвернулась от зеркала и вышла в коридор.

Внизу всё ещё шумела вода — Рован мылся. Я прислушалась, но слышала только шум душа.

Хорошо. Значит, не упал в обморок и не провалился в портал случайно.

Одежда.

Ему нужна одежда.

Я подошла к узкой лестнице в конце коридора — той, что вела на чердак, где Дейрдре хранила старые вещи. Вещи дяди Шона. Она так и не смогла от них избавиться, даже спустя тридцать лет после его смерти.

Поднялась по скрипучим ступеням, толкнула дверь, и чердак встретил меня полумраком и запахом старого дерева.

Пыль танцевала в полоске света от маленького слухового окна. Сундуки, коробки, старая мебель под тканью.

Я нашла нужный сундук — большой, дубовый, с медными петлями. Открыла.

Одежда. Аккуратно сложенная, пахнущая лавандой и временем.

Рубашки. Штаны. Свитера.

Я выбрала простое — белую льняную рубашку, тёмно-синие штаны. Нашла ремень. Носки. Ботинки — кожаные, потёртые, но целые.

Когда спускалась с одеждой, Рован уже поднимался по лестнице навстречу.

Голый.

Совершенно, абсолютно, без малейшего намёка на что-то прикрывающее.

Мы встретились на полпути.

И оба замерли.

Я уставилась на него — на мокрые волосы, с которых капала вода на плечи, на грудь, покрытую пульсирующими рунами, на капли, что стекали ниже, по животу, к...

Я резко подняла взгляд к потолку, закатывая глаза так сильно, что чуть не вывихнула их.

— Серьёзно? — выдавила я, в голосе смесь раздражения и чего-то ещё. — Серьёзно?!

Рован остановился на ступень ниже, в янтарных глазах плеснуло веселье.

— Что?

— Ты голый! — Я ткнула пальцем в его сторону, не глядя. — Опять! Ты вообще хоть раз в жизни носил одежду больше пяти минут подряд?!

Уголок его губ дёрнулся.

— Ты звала меня мыться. Я помылся.

— И не мог обернуться хотя бы в то проклятое полотенце?!

— Полотенце осталось в ванной, — ответил он невозмутимо. — А ты обещала принести одежду.

Пауза, голос стал ниже, с издёвкой:

— Или хотела, чтобы я вышел мокрым и обмотался простынёй?

Я сжала одежду сильнее, всё ещё глядя в потолок, будто там были ответы на все вопросы жизни.

— Я хотела, чтобы ты подождал в ванной, пока я не принесу одежду, а не дефилировал по дому в чём мать родила!

— Я не дефилирую, — возразил он, в голосе послышался смех. — Я просто иду по лестнице.

— Голым!

— Между прочим, ты тоже была голой несколько минут назад, — заметил он. — Но я не закатывал глаза и не читал лекций.

Я опустила взгляд — против воли, против всякого здравого смысла.

Янтарь сиял. Смехом. Вызовом. И чем-то ещё — тёмным, опасным, что заставляло сердце биться быстрее.

— Это было по-другому, — выдавила я сквозь зубы. — Я была за занавеской!

— Полупрозрачной, — уточнил он, приподняв бровь. — Которая скрывала примерно столько же, сколько утренний туман.

Жар залил лицо, шею, грудь.

Он видел?!

— Ты сказал, что не будешь смотреть!

— Я не смотрел, — ответил он, голос стал тише и серьёзнее. — Но видел силуэт. Достаточно, чтобы... — Он замолчал, что-то промелькнуло в его взгляде. — Достаточно.

Мы смотрели друг на друга через три ступеньки, и воздух сгустился, наполнился тем же электричеством, что было в ванной.

Я сглотнула, заставляя себя дышать.

— Вот, — выдавила я, протягивая одежду вперёд, всё ещё не глядя ниже его лица. — Одевайся. Пожалуйста. Пока я не ослепла от... от всего этого.

Рован взял одежду, пальцы коснулись моих — намеренно, задержались на секунду дольше.

— Всего этого? — переспросил он тихо, в голосе вызов. — Уточни, Мейв.