ухмыльнулся, завидев меня. Лаяли гончие. Позже, когда мы с восхищением рассматривали белых коней амазонок, хромой Эгесистрат спросил, слышал ли я гончих. Я сказал, что не слышал. Но не стал говорить, что слышал их во сне.

– Верни свою руку, – сказала женщина Пасикрату. – Верни ее, если хочешь обрести покой.

Однорукий огрызнулся:

– Это он у меня ее отнял; вот пусть он ее у себя и держит!

– Так, значит, это ты сделал, – прошептал Тизамен. – Теперь, когда я это знаю, я могу снять чары.

– Никаких чар и нет, – сказал ему Амикл. – Одна ненависть.

– В таком случае он должен умереть, господин мой. – И Тизамен кивнул, точно подкрепляя свои слова. – Киклос уже решил это, потому что… – он мотнул головой в сторону Полоса, – он не такой, как они. Эта любовь опасна.

– Если вы хотите причинить вред моему хозяину… – начал Аглаус.

Пасикрат ударил его по горлу. Аглаус упал и больше не поднялся. И сразу Амикл бросился на Пасикрата, могучий жеребец и всадник одновременно, сбил его с ног и поставил оба передних копыта ему на грудь. Пасикрат смотрел на него выпученными глазами, а Амикл издевался:

– Все красуешься своей силой, ловкостью и мужеством? А ты посмотри на меня! Я стар, но куда сильнее и быстрее тебя – да ты таким и не будешь никогда. И я куда храбрее. Ну что стоят все твои хваленые качества перед лицом настоящего противника?

Женщина присела на корточки возле Пасикрата:

– Не обманывай себя. Неужели ты думаешь, что это всего лишь сон? Смерть – это смерть, и Амикл легко может убить тебя. А потом те, кого ты называешь своими друзьями, найдут тебя мертвым на том ложе, где ты заснул. И твой Павсаний забудет тебя задолго до того часа, когда под жаркими лучами солнца в теле твоем зашевелятся черви.

Я помог Аглаусу встать, потом спросил Пасикрата, что он такого сделал, чем вызвал такой гнев у этих людей; но он не желал ни смотреть на меня, ни отвечать мне. Полос попросил дядю позволить Пасикрату сесть.

Стоя рядом с женщиной, я наклонился над Пасикратом, желая что-то ему сказать, и он потянулся ко мне своей искалеченной рукой. Но она показалась мне совершенно такой же, как моя собственная. Где-то вдали раздались слова «На сегодня все. Боюсь перенапрячь голос».

* * *

Я смотрел, как восходит солнце. Я действительно все забываю, но я не забыл той ночи, что сокрушила мою жизнь, как тот человек-конь Амикл из моего сна; и вот я пишу, надеясь, что, если все вернется, я смогу это перечесть.

Жизнь человеческая и в самом деле коротка, а кончается смертью. Если бы она была длинна, ее дни значили бы мало. Если бы не было смерти в конце – она не значила бы ничего. Так пусть человек наполняет каждый свой день славой и радостью. Пусть он не винит ни себя, ни другого, ибо он не знает законов, по которым существует в этом мире. Если спит он смертным сном, пусть спит. Если во время сна он увидится с богом, то пусть бог сам решает, хорошо или плохо этот человек жил.

Тот бог, которого он встретит, пусть правит жизнью этого человека, но не сам человек.

Глава XLII. Павсаний в гневе

Ио говорит, что когда Кихезипп пришел поговорить обо мне с Павсанием, тот его ударил. По-моему, стыдно бить старого ученого человека. Так же думает и сам Павсаний – я видел это по его лицу, – и тем не менее он его ударил.

– Я стал игрушкой в руках богов, – сказал он Тизамену при всех. – Они дали мне величайшую в истории победу, но желают вырвать плоды ее из моих рук!

– Эллины в долгу перед тобой, в большом долгу! – попытался успокоить его Тизамен.

– Но я же не могу просить их о милости!

– Ну конечно же нет! – Тизамен потер пухлый подбородок и, округлив глаза, возвел их к небесам. – И все же кое-кто мог бы потребовать от них благодарности – даже не упомянув имени великого регента. Для этого есть и Фемистокл, и Симонид.

И вот что случилось далее. Я узнавал об этом как бы по частям, а самое важное узнал на рынке, когда поговорил с жителями Пурпуровой страны, то есть с финикийцами, которые считались пленными и содержались под стражей.

Павсаний, оказывается, погрузил свои военные трофеи на их корабль; Коринф обещал им безопасное плавание, однако на них неожиданно напало судно из Аргоса, и аргивяне заставили финикийцев зайти в гавань у подножия горы и полностью их ограбили. Таким образом Павсаний лишился огромных богатств.

Капитан финикийцев меня узнал сразу. Его зовут Муслак. Не желая, чтобы он понял, как быстро я все забываю, я приветствовал его тоже как старого знакомого. Левкис[89] – примерно так он назвал меня, и возможно, это и есть мое настоящее имя; разве может мать назвать своего сына наемником, а ведь «латро» и означает «наемник».

– Я знал, что ты еще вернешься, – сказал мне Муслак. – Ты ведь не хотел, чтобы тот старик понял, что мы с тобой знакомы, верно? Хотя мы надеялись, что ты придешь раньше.

Я сказал, что не видел в том смысла, пока не узнал об обстоятельствах, в которых они оказались. На самом деле я понятия не имел, как им помочь.

Когда ничего не помнишь и не понимаешь, но все же должен что-то говорить, лучше всего задавать вопросы. Я задал их великое множество. Но стоило мне спросить, смогут ли они отвезти меня на родину, если я помогу им освободиться и вернуть свой корабль, как Муслак, глядя мне прямо в глаза, поклялся, что непременно сделает это. Он заверил меня, что прекрасно знает, где мой дом, и все время указывал на запад, называя живущих там людей лухиту, что, возможно, должно было означать латины[90] – мы нарочно говорили только по-финикийски, чтобы не поняли стражники.

Я по-прежнему не знаю, что можно сделать для них, одно мне совершенно ясно: ради золота эти эллины готовы на все и на все будут смотреть сквозь пальцы. У Ио есть какие-то деньги – я сам видел, как она доставала монету, когда я расплачивался с Аглаусом.

* * *

Павсаний наблюдал, как мы деремся на кулаках с Диоклом. Мы надели гиманты, чтобы защитить руки. Диокл очень быстрый и осторожный; как раз то, что нужно.

– А ты сегодня довольно веселый, – заметил Павсаний.

Я сказал, как